Резюме

1.

2. Философии присущ особый юмор, характерный только и ис­ключительно для этой науки. Высокий уровень абстрактности и обоб­щенности предполагает конфликт философских понятий с обыденно­стью, где философия может рассматриваться как пародирование ре­альности.

3. В какой-то мере философ наряду с шутом, юродивым, фольк­лорным дураком — побочный продукт процесса распада черт трик-стера. Его смех отвергает самодовольство ложного всезнания и утвер­ждает необходимость постоянного интеллектуального напряжения для понимания изменчивой и парадоксальной действительности. Таковым является смех Демокрита, софистов, Сократа, киников. Античный смех в целом предстает не как академическое теоретизирование, а как об­раз жизни; его экзистенциальный стержень — веселая наука мудро­сти; смех и мудрость в античности не противопоставляются, а подра­зумевают друг друга.

169

3. В XVII веке на волне возрожденного рационализма чувства и стра­сти изгоняются из философии как «засоряющие» логическую чистоту и прозрачность cogito. Хотя о смехе пишут Томас Гоббс, Фрэнсис Бэкон и другие, это уже далеко не философский смех, а лишь один из объектов рационального анализа. Бенедикт Спиноза симпто-матично провозглашает: «Не плакать, не смеяться, а только понимать», обосно­вывая таким образом агеластический принцип теоретического позна­ния. Просвещение вновь обращается к комическому. Эти уступки были связаны прежде всего с тем, что действия просветителей направлены на просвещение широких масс, а смех во все времена был одним из наиболее радикальных средств убеждения и вызывал народный отклик быстрее, чем тезисы серьезного теоретического трактата. Особый интерес вызывает фигура философа, завершающего период Просве­щения и открывающего эпоху немецкой классической философии, — Иммануила Канта, который очень высоко ценил юмор, считая его «уте­шением, данным человеку провидением» и лучшим лекарством от каж­додневных забот. В классическую эпоху немецкой мысли юмор был поднят на недосягаемую философскую высоту Жан-Полем, однако эпоху определила другая форма комического — ирония. Философская ирония в очередной раз показала разрыв между должным и сущим, идеалом и несовершенной реальностью.

4. Новый этап реабилитации философского смеха связан с усилени­ем иррационализма, обратившегося к изучению чувств, эмоций, страстей человека, его волевых характеристик и интуиции. Шопенгауэр, Бергсон, Фрейд превращают смех в один из важнейших объектов исследования, но действительно соединить смех и философию удалось, пожалуй, толь­ко Ницше. Умение смеяться и страсть к насмешкам для него представ­ляются первыми и основными признаками духовного здоровья, поскольку именно они позволяют относиться со скептицизмом и критикой ко вся­ким претензиям на истину, заданность и предопределенность. Все бе­зусловно предрешенное — статичную мораль, принципы социального устройства, незыблемые религиозные истины — Ницше безоговорочно относил к области патологии. Возводя смех на трон философской муд­рости, философ признавал за ним приоритетную способность отрицать иллюзорный мир разума и регламентаций и вступать в мир подлинно­го бытия — экстаза, страсти и постоянных изменений — мир, в котором должен существовать совершенный человек.

5. Смех как компонент философского мировоззрения у русских мыслителей XIX века рассмотрен достаточно мало. Тем не менее ана­лиз смеха у Алексея Хомякова, Владимира Соловьева позволяет пред­ставить их философские идеи в объемном виде, рассмотреть их в новом ракурсе, способствующем более адекватному пониманию их наследия.

Начало XX века было временем исповеди, экзальтации, серьезно­сти, но не философского смеха. Еще более серьезной была вторая четверть века XX — время утверждения догматических идей и борьбы

с инакомыслием. Ренессанс философского смеха закономерно совпа-170

дает с идеологическими и культурными переменами шестидесятых годов. Определенная степень свободы становится катализатором для искусственно сдерживаемой ранее стихии комического. Философский смех шестидесятых — Э. Ю. Соловьева, Э. В. Ильенкова, А. А. Зино­вьева — был смехом над догматизмом, глупостью, волею судеб оказав­шимися судьями ума. Этот смех позволял временно отстраниться от реальной жизни и, глядя на нее со стороны, почувствовать абсурдность всего того, что происходит.

Конец XX века разрушил «катакомбный» советский юмор: кру­шение официоза сделало юмор бесцельным, оппозиционность пере­стала быть поступком, стилем жизни и философствования. Философ­ский смех в начале XXI века как бы застывает в ожидании социальной оформленности, которую можно было бы непредвзято оценить и опи­сать «под знаком смеха».