Русская философия.

Работ, посвященных философскому сме­ху в русской традиции, практически нет: связано это, как кажется, не с отсутствием такового, а с сознательным игнорированием его роли. Имеются исследования, посвященные проблеме комического, у Чер-

¹ Ницше Ф.

² В предисловии к «Словам и вещам» (М., 1976. С. 31.) Мишель Фуко пишет, что эта программная книга вызвана к жизни «смехом, который колеблет все привычки нашего мышления — нашего по эпохе и географии — и сотрясает все координаты и плоскости, упорядочивающие для нас великое разнообразие существ, вследствие чего утрачивается устойчивость и надежность нашего тысячелетнего опыта Тождественно­ го и Иного».

³ Деррида Ж. Невоздержанное гегельянство // Танатография Эроса. СПб., 1994. С. 136.

1 60

нышевского, Белинского, Герцена, но это именно исследования теорий комического, а не смеха как компонента философского мировоззре­ния мыслителей. Однако если западническая традиция еще находит­ся в фокусе исследований истории теории комического, то попытка выяснить место смеха в русской религиозной философии изначально кажется обреченной на провал: все неортодоксальные случаи, под­тверждающие наличие смехового компонента в мировоззрении рели­гиозных философов, вызывали и до сих пор вызывают скорее недо­умение, чем понимание.

Смех как компонент мировоззрения религиозных мыслителей — большая тема для серьезного исследования. Здесь же можно приве­сти несколько характерных примеров, которые тем не менее представ­ляют симптоматичную картину парадоксального сосуществования смеха и религии.

Н. А. Бердяев, говоря о личности ведущего идеолога славянофиль­ства Алексея Степановича Хомякова (1804 — 1860), пишет следу­ющее: «Любил Хомяков острить и смеяться, он вечно смеялся и смех его, по-видимому, некоторых соблазнял. Заподазривали его искрен­ность. Может ли быть верующим вечно смеющийся человек? Не есть ли это показатель легкости, недостаточной серьезности и глубины, мо­жет быть, скепсиса?» Поставив вопрос, Бердяев пытается ответить на него: «Смех — явление сложное, глубокое, мало исследованное. В стихии смеха может быть преодоление противоречий бытия и подъем ввысь. Смех целомудренно прикрывает интимное, священное. Смех может быть самодисциплиной духа, его бронированием. И смех Хомя­кова был показателем его самодисциплины, быть может, его гордости и скрытности, остроты его ума, но никак не его скептицизма, неверия или неискренности. Смех прежде всего очень умен. Смех будет и в

высшей гармонии»¹ .

Не меньше вопросов вызывает смех Владимира Соловьева — центральной фигуры русской религиозной философии. Об этом смехе упоминают практически все современники, встречавшие фи­лософа. «Очень много было в нем детского, — пишет сестра фило­софа М. С. Безбородова, — способность же смеяться и дурачиться — совершенно исключительная, так что иногда достаточно было пу­стяка, чтобы заставить его закатиться самым задушевным, захлебы­вающимся смехом, разносившимся на далекое пространство кругом»². Андрей Белый в «Арабесках» описывает Соловьева так: «Бессиль­ный ребенок, обросший львиными космами, лукавый черт, сму­щающий беседу своим убийственным смешком: хе-хе».

¹ Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. Томск, 1996. С. 35.

² Здесь и далее о смехе Вл. Соловьева цит. по: Лосев А. Ф. Вл. Соловьев. М.,

1994. С. 28 — 32.

1 61

вый олимпийский хохот неистового младенца, или мефистофелев­ский смешок хе-хе, или и то и другое вместе».

А. Ф. Лосев, приводя эти и другие свидетельства, заключает: «Смех Соловьева очень глубок по своему содержанию и еще не нашел для себя подходящего исследователя. Это не смешок Сократа, стремивше­гося разоблачить самовлюбленных и развязных претендентов на зна­ние истины. Это не смех Аристофана или Гоголя, где под ним крылись самые серьезные идеи общественного и морального значения. И это не романтическая ирония Жан-Поля, когда над животными смеется чело­век, над человеком — ангелы, над ангелами — архангелы и над всем бытием хохочет абсолют, который своим хохотом и создает бытие и его познает. Ничего сатанинского не было в смехе Соловьева, который по своему мировоззрению все-таки проповедник христианского вероуче­ния. И это уже, конечно, не комизм оперетты или смешного водевиля. Но тогда что же это за смех?».

Приблизиться к пониманию смеха Вл. Соловьева помогают преж­де всего его юмористические произведения: шуточные пьесы и стихи, пародии. В области пародии он может считаться классиком: на фоне почти полного отсутствия качественного юмора на рубеже веков его известные пародии на символизм кажутся наиболее чистым воплоще­нием жанра:

Мандрагоры имманентные Зашуршали в камышах, А шершаво-декадентные Вирши — в вянущих ушах¹ .

«Три пародии на символизм» можно считать шуткой, отдыхом мастера, если бы не один парадокс: в своих стихах философ наносит чувствительный и сильнейший удар эстетике, ярким представителем которой (что бы ни говорили) был он сам: русские символисты боль­шей частью своих образов обязаны поэзии Вл. Соловьева. Естественно, эту непоследовательность можно логически объяснить: разочарова­нием в молодом поколении или даже ревностью перед неожиданной популярностью других. Однако «три пародии» — не единичный случай, а часть системы. Легко отметить, что Вл. Соловьев пародиру­ет только любимых поэтов — В. Жуковского, М. Лермонтова, а с наибольшей иронией относится к самому себе.

Дж. Д. Корнблатт, пытаясь дать ответ на вопрос о сущности сме­ха Соловьева, анализирует его юмористическую поэму «Три свида­ния» (1898), которая, видимо, может послужить наиболее адекватным ключом к пониманию сущности вопроса² . Это автобиографическая поэма, посвященная известным мистическим видениям философа, в теоретическом наследии Соловьева сложившимся в космический об-

¹ Русская литература ХХ века в зеркале пародии. М., 1993. С. 40.

² См.: Kornblatt J. D. On laughter and Vladimir Solovev's Three Encounters//

Slavic Review. 1997. № 3 (Vol. 57). P. 563 — 584. 162

раз Софии. Видения в поэме даны в сниженном, иногда юмористичес­ком, иногда ироническом духе. Естественно, подобная легкомыслен­ная трактовка событий мало сочетается с обычными представлениями о ми-стическом и религиозном опыте: поэма часто приводится как до­казательство того, что мистика Соловьева была не более чем позой и даже, возможно, мистификацией.

Тем не менее анализ творчества заставляет предположить прин­ципиально иное отношение философа к смеху. Необходимо отметить, во-первых, его преимущественное определение человека как animal ridens — не политическое, не общественное, а именно смеющееся жи­вотное — Соловьев вычленяет из аристотелевского наследия то, что является наиболее близким к его мировосприятию. Можно указать на глобальное, космическое понимание смеха Соловьевым:

Из смеха звучного и из глухих рыданий Созвучие вселенной создано.

Все это слагается в картину смеха как вселенской мистической силы, которая сама по себе может осуществить прорыв от мира конечных вещей к миру идей, от представлений к действительности. Хотя Вл. Соловьев и враждебно относился к Ф. Ницше, но в плане понимания смеха как мистической силы мнения философов сближа­ются. Однако здесь нельзя не увидеть различий : если у Ницше смех символизирует уход индивида от социальных ограничений, то смех Вл. Соловьева подразумевает «сосмеяние», это коллективный смех, в котором ощущается присутствие мудрости — Софии¹ .

Смех и мудрость, смех и мистический опыт имеют общие онтоло­гические корни. «Наш смех, — заключает Дж. Корнблатт, — как и сама София, объединяет горний и дольний миры, пронизывая и тело и душу, и изменяя их таким образом, что они предстают такими, какими они есть на самом деле: неразделимыми и бесконечными. Смеяться вместе с Соловьевым, из-за Соловьева, или даже над ним — значит сопровождать Софию во вселенском богочеловеческом процессе»² . Связь смеха и софийной мистики несомненна, однако, как представ­ляется, она не ограничивается только отмеченным Дж. Корнблатт воз­вышением смеха до мистической силы. Эта связь выражена и в сни­жении мистики до уровня комического. Только в последнем случае мистика становится частью развивающейся «живой жизни», а не вы­мученной абстракцией или галлюцинацией психически нездорового человека; единственно в этом случае можно начинать разговор о ре­альности мистического опыта.

¹ Мудрость и смех у Вл. Соловьева, как и в древней философии, смыкаются. Интересно отметить лондонские исследования философа древнееврейских рукописей и каббалистических трактатов, где мудрость обозначается словом hokhmah; совпаде­ ние слова по звучанию с русской «хохмой», возможно, и случайно, но, определенно, символично.

² Kornblatt J. D. Op. сit. P. 584.

1 63

Парадоксально, но проблема смеха при всей ее значительности для Владимира Соловьева полностью игнорировалась или оценива­лась строго отрицательно его последователями — представителями «философии всеединства» — Павлом Флоренским, Сергием Булгако­вым, поэтами-символистами — Александром Блоком¹ , Андреем Бе­лым и другими. Открытые переменам и обновлению философские концепции Вл. Соловьева, где смех играл роль противовеса догматиз­му — как собственно философскому, так и мистическому, религиозно-му², сменились стройными концепциями наследников — схожими с оригиналом по форме, но не всегда по духу свободомыслия.

Впрочем, наступал новый век и в предчувствии тревожного буду­щего смех умолкал, заглушенный самым действенным страхом — стра­хом перед неизвестностью. «Серебряный век» — время исповеди, эк­зальтации, серьезности, но не время философского смеха. Еще более серьезной была вторая четверть века ХХ — эпоха утверждения дог­матических идей и борьбы с инакомыслием. Леонид Столович, говоря о тридцатых годах, пишет: «Я не припоминаю сейчас философского юмора тех лет, но комически абсурдных ситуаций было предостаточ-но»³. Комичность приводимых им далее ситуаций проблематична и проявляется скорее апостериори; абсурдность же их несомненна. Эпоха требовала молчания: самые безобидные шутки могли стать причиной, по крайней мере, «товарищеского» клеймления и последующих же­стких санкций. Однако «опыт безъязыкости» не мог продолжаться вечно. Ренессанс философского смеха закономерно совпадает с идео­логическими и культурными переменами шестидесятых годов. Опре­деленная степень свободы становится катализатором для искусствен­но сдерживаемой ранее стихии комического. «В течение долгих лет крайности жизни — трагедия и смех — приходили неполными, иска­женными, фальшивыми, — пишут Петр Вайль и Александр Генис. — Общество, потрясенное крайней, неведомой прежде степенью трагиз­ма (лагеря), задохнулось и рванулось к свежему глотку воздуха — настоящей, запретной прежде веселости. Смех стал синонимом прав-ды»⁴ .

¹ «Много ли мы знаем и видим примеров созидающего, „звонкого“ смеха, о кото­ ром говорил Владимир Соловьев, увы! — сам не умевший, по-видимому, смеяться „звонким смехом“, сам зараженный болезнью безумного хохота? Нет, мы видим всегда и всюду — то лица, скованные серьезностью, не умеющие улыбаться, то лица — судо­ рожно дергающиеся от внутреннего смеха, который готов затопить всю душу челове­ ческую, все благие ее порывы, смести человека, уничтожить его; мы видим людей, одер­ жимых разлагающим смехом, в котором топят они, как в водке, свою радость и свое отчаяние, себя и близких своих, свое творчество, свою жизнь и, наконец, свою смерть». (Блок А. Ирония // Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1962. Т. 5. С. 345 — 349.)

² Что касается отношения к религии, то здесь достаточно показательны работы Вл. Соловьева «История и будущность теократии». Загреб, 1887. «Россия и вселен-ская церковь». Париж, 1888.

³ Столович Л. Философия. Эстетика. Смех. СПб., 1999. С. 273.

⁴ Вайль П. 60-е: мир советского человека / П. Вайль, А. Генис. М., 2001. С. 148.

1 64

Правда эта, однако, растворяясь в массовой культуре шестидеся­тых, приобретает странные, искаженные черты: экзальтированные, на­полненные «молодежным задором» и оптимистическим энтузиазмом. Этот оптимизм не столько раскрывал, сколько скрывал действитель­ную ситуацию под маской веселого смеха, обладая при этом всеми чертами социального заказа. Щедро разбросанные в художественной литературе и публицистике анекдоты, шутки сейчас могут показаться искренними только ностальгирующему любителю ретро. «Едва сняв катаракту с глаз народа, на него тут же надели розовые очки», — пишет о шестидесятниках Эрих Соловьев¹ .

Философский юмор шестидесятых был иным — менее оптими­стичным и более серьезным: он не идеализировал действительность. Мир советского человека во времена оттепели не перестал быть менее нелепым, происходило «как в абсурдном дурном сне: выполне­ние анекдотов», — писал Мераб Мамардашвили² . Однако для осо­знания этой абсурдности был необходим взгляд со стороны с точки зрения осознаваемой нормы. В этих условиях неподцензурная часть философии шестидесятых приобретает характерные сатирические черты. Мамардашвили пытается дать определение феномена «сати­рической философии»: «Сатира — это жанр со своими особенностя­ми, а не ненависть к людям и издевательство над ними. Это именно способ, т. е., следуя законам жанра, слова, она хочет прийти к поясне­нию определенных состояний, а не судить людей, у которых бывают

эти состояния»³ .

Отличительной чертой сатиры в советской философии действительно является именно описательность, а не ненависть к объекту смеха. Ко­мическое абсурда было разлито повсюду: его необходимо лишь уви­деть непредвзятым взглядом и подчеркнуть. В «Зияющих высотах», где Советский Союз пародийно выведен под именем города Ибанска, Александр Зиновьев пишет:

«Анекдоты рождались в невероятных количествах на такие темы, которые, казалось, в принципе неподвластны анекдоту и смеху вообще. Но самое поразительное в этой эпидемии анек­дотов заключалось в том, что в анекдотах не было ничего анекдо­тичного. Они просто в краткой афористичной и образной форме пересказывали то, что регулярно наблюдали ибанцы в своей повседневной жизни. Один ибанец спрашивает другого, например, почему исчезли из продажи шапки из ондатры. „Потому, — отве­чает другой, — что ондатры размножаются в арифметической прогрессии, а номенклатурные работники — в геометрической. Кроме того, давно не производился отстрел начальства“. И

Соловьев Э. Ю. Прошлое толкует нас. М., 1991. С. 5. Мамардашвили М. К. Мой опыт нетипичен. СПб., 2000. С. 314. Там же. С. 361.

165

это — не анекдот, а чистая правда. Или спрашивает один ибанец другого, сколько человек погибло в недавней железнодорожной катастрофе. „Пятьдесят человек“, — ответил ибанец. „А, — говорит первый, — значит по-старому пятьсот“. Дело происходи­ло вскоре после денежной реформы, по которой денежные знаки заменили в пропорции десять к одному. Интересно, что в катаст­рофе действительно погибло около пятисот человек».

Философский смех шестидесятых — смех над глупостью, волею судеб оказавшейся судьей ума. При этом обычное, нередко даже не­преувеличенное описание этой действительности имело более чем комический эффект. Философский смех позволял временно отстра­ниться от реальной жизни и, глядя на нее со стороны, почувствовать абсурдность всего, что происходит.

Нетрудно заметить, что начало пути философов-шестидесятни­ков — Эриха Соловьева, Эвальда Ильенкова, Александра Зиновьева и других было временем возрождения философского смеха. Философ­ские капустники были не менее популярны (и не только в философ­ских и студенческих кругах), чем театральные премьеры¹ ; статьи и заметки из юмористической стенгазеты Института философии ходили в многочисленных копиях и пересказах: философия вновь станови­лась живой наукой, а не собранием догм. Антидогматизм — наиболее характерная черта философии шестидесятников. Неслучайно симво­лом философской свободы становились работы Эвальда Ильенкова («Диалектика абстрактного и конкретного в „Капитале“ Маркса»), логические труды Александра Зиновьева (например, кандидатская дис­сертация «Восхождение от абстрактного к конкретному», посвящен­ная логике «Капитала»), которые отчетливо противопоставлялись уп­рощенным и вульгаризированным представлениям философии, иду­щей «кратким курсом ВКП(б)». То, что критика «советского марк­сизма» велась с марксистских позиций, также не было случайнос­тью — философия Маркса, пронизанная пафосом бунта, критичности, разрушения, находилась в явном противоречии с однозначным кон­серватизмом «указов и решений».

Философский смех явился точным отражением пафоса измене­ний: он также начинался с критики ущербного догматизма функцио­неров от философии. Митрофан Лукич Полупортянцев — собира­тельный образ подобного функционера, созданный Э. Соловьевым, Э. Ильенковым и другими, — прочно вошел в философский фольк­лор. В середине шестидесятых в стенгазете Института философии АН СССР появилась «автобеография» Митрофана Лукича, положив­шая своеобразное начало философскому юмору шестидесятых:

¹ В романе «Рай в шалаше» Галина Башкирова, пытаясь художественно воссо­здать культурную атмосферу эпохи, симптоматически говорит о философских капуст­никах, которые «сочиняет всем известный Эрик Соловьев» (Башкирова Г. Б. Рай в шалаше. М., 1979. С. 127).

1 66

Вышел я из народа. До 1937 года жил тихо, без повышений. Из-за наличия вакантных мест сделался приказом кандидатом фило­софских наук. Был перспективным работником, наушным сотруд­ником. Мною написано много автобеографий, сигналов и моногра­фий. Важнейшие из них следующие:

1. «Империалиствующие империалисты» (1931 г. — 8 стр., 2 изд. — «Наука», подготовлено к печати в 3 т.)

2. Приказ об отчислении группки империалиствующих империа­листов и примкнувшего к ним аспиранта Семитского (1938 г.)

3. «Меньшивиствующие идеалисты — это империалиствующие гомосексуалисты» (1932 г., в соавторстве, а 2 изд. 1938 г. уже без соавторства.)

4. «Вейсманиствующие менделисты-морганисты» (1949 г.)

5. «Вершина мировой философской мысли» (1950 г.)

6. «Еще одна вершина мировой философской мысли» (1951 г.)

7. «Памир (крыша мира) мировой философской мысли» (1952 г.)

8. «Смертоубивцы в белых халатах» («Советская культура» от 3 февраля 1953 г., удостоена Сталинской премии).

После этого по случаю инсульта находился в творческом отпу­ску. Вернувшись к плодотворному научному труду, написал:

9. «Кукуруза как вершина мировой агрономической мысли» (1961г.)

10. «Кукуруза как пример волюнтариствующего субъективиз­ма» (1965 г.)

11. «Экзистенциализм» (1966 г.)

И всего этого не стыжусь. Предлагаю избрать меня в академи­ки, потому что мне уже 55 лет.

Позднее появилась также достаточно популярная в «интеллигент­ских кругах» песня Эриха Соловьева «Митрофан Полупортянцев и Исаак Гершензон» (исполняется на мотив романса «Мой костер в тумане светит»).

Нельзя сказать, что философский юмор приветствовался в отте-пельные шестидесятые. После выхода одного из номеров стенгазеты в ЦК был направлен донос на Э. Ильенкова, где, в частности, утвержда­лось, что «... изображение (в газете) членов партии в виде собак и голых ведьм... не способствует авторитету звания члена партии...». Вопрос о номере стенной газеты обсуждался на бюро Ленинского рай­кома партии г. Москвы, где выступление было признано «ошибочным и идеологически вредным». За «бездоказательное охаивание» и дру­гие прегрешения секретарь партбюро получил выговор, а и. о. редак­тора стенгазеты — строгий выговор с занесением в учетную карточку. Было предписано «укрепить редколлегию и улучшить идеологиче­скую работу в коллективе»¹.

¹ Кривоносов Ю. И. Физики и философы продолжали шутить... // ВИЕТ. 1995. № 4. С. 74 — 79.

1 67

Итак, шестидесятые годы сумели создать только иллюзию свободы; оазисными они были лишь в сравнении со сталинской эпо­хой и последующими застойными семидесятыми. Но в эпоху шести­десятых чувствуется надежда на будующее. В следующее десятиле­тие эта надежда уже потеряна; иллюзии рушатся. «Веселые идеалисты с удивлением обнаружили на собственном лице не улыбку, а гримасу смеха: смеяться они устали, да и причин становилось все меньше и меньше. Поскольку жизнь продолжалась, смех пришлось ввести в рамки, учитывающие время, место, обстоятельства. То есть пойти на компромисс: основу и суть цинизма. Бодрый пафос и веселый идеа­лизм завели общество 60-х в тупик: светлого будущего не оказалось, а неожиданная необходимость социального компромисса обернулась нравственным цинизмом. Шестидесятники заигрались»¹ .

Середина семидесятых положила конец надеждам. Исчезли ил­люзии по поводу потенций «истинного марксизма» предложить ре­ально воплощаемый в реальной жизни идеал. Оптимизм смеха-весе­лья сменился пароксизмами смеха горького, циничного, злого, сарка­стического. Написанные в 1974 году «Зияющие высоты» Зиновьева оставляют тяжелое впечатление; «ибанское общество» и его законы сейчас кажутся больше нелепыми, чем смешными. В середине семиде­сятых проходит действие еще более мрачной повести Владимира Кан­тора «Крокодил». У героев Кантора, сотрудников философского жур­нала, несомненно, присутствуют «рудименты шестидесятых» — к при­меру, то же стремление к игре и анекдотам. Но смысл (а точнее, бес­смысленность) и игры и смеха тонут в угаре беспробудного пьянства и тяжелого алкогольного веселья. Вот выпившие герои пытаются сыграть роли Сократа, Филеба и Платона, провести диалог по поводу блага, который, конечно, кончается мордобоем. Анекдоты, постоянно присутствующие в речи персонажей, относятся к юмору шестидеся­тых, потерявшему всякий комизм в бесконечных повторениях и уже не говорящему никому ничего нового:

— У нас д-давно устоялось анекдотическое мышление. Мы мыс­лим анекдотами, а не категориями разума. Анекдотами и разгова­риваем. Информации деловой и мыслительной друг другу не сообща­ем. О чем это говорит? — спьяну Сашей овладевало иногда жела­ние обличительно порассуждать. — Д-да, о чем это г-говорит? О том, что мы… Ч-черт, не знаю…²

Смех семидесятых — странный смех. В нем нет неожиданности, «внезапности славы». То, о чем писал, например, Зиновьев, было не столько сатирой, сколько жестким описанием действительности. Более того, эта нелепость была понятна всем и без «Зияющих высот». Смех не поддерживался эвристикой или литературными находками; он жил только за счет своей неофициозности, постоянного нарушения идеоло-

¹ Вайль П. Указ. соч. С. 151.

² Кантор В. Крокодил // Нева. 1990. № 4. С. 115. 168

гических табу, создания чувства сопричастности к когорте «недоволь­ных». Но даже учитывая, что недовольными и осознающими нелепость общественной жизни были почти все, включая «работников идеологи­ческого фронта», открытый, публичный смех был все еще поступком и держался исключительно под воздействием обаяния этого поступка.

Конец ХХ века разрушил «катакомбный» советский юмор: кри­тика, в том числе смеховая, вырвавшись на страницы периодики и книг, уже не вызывала бурной реакции. Крушение официоза сделало юмор бесцельным; оппозиционность перестала быть поступком, стилем жиз­ни и философствования. Философия превращалась, с одной стороны, лишь в одну из форм профессиональной деятельности с соответству­ющим языковым юмором терминов и понятий, с другой стороны, в постсовременное философствование, где смех сменился иронией. Вы­зревавший в эпоху шестидесятых оригинальный и качественный юмор, не только критичный, но и утверждающий некие новые свободные формы философствования, сейчас как бы застывает в ожидании соци­альной оформленности, которую можно было бы непредвзято оценить и описать «под знаком смеха». Нечто подобное было на рубеже дру­гих веков — столетие назад. Чем закончится это ожидание — неизве­стно.