«Великие реформы» 1860-х гг., как и предупреждал Бакунин, оказались на поверку грандиозной ложью.

«.Главный недостаток нашего государства.есть ^{[385] [386] [387] [388] [389] отсутствие правды везде, что всегда и во всем ложь, и что такая повсеместная ложь не может быть на поверхности, но должна корениться во глубине, в самом начале государственной системы» (выделено мной - В.Д.)418.}

О неизбежности насильственной системно-ситуационной развязки «крестьянского вопроса» в России он писал еще в 1845 г., ссылаясь на «разрозненные, но весьма серьезные бунты крестьян против помещиков, - бунты учащающиеся в угрожающей форме». Ведь все равно «русский народ идет вперед... вопреки злой воле правительства». Поэтому, «быть может, недалек тот момент, - предупреждал Бакунин в свое время другого императора - Николая I, - когда все они сольются в великую революцию, и если правительство не поспешит освободить крестьян, то прольется много крови»419. В отношении системы казенного крепостничества он оставил мрачный и притом сбывшийся впоследствии прогноз: «Крестьянская революция в России нанесет правительству смертельный удар и разрушит это государство. Рано или поздно она вспыхнет, и чем позднее, тем она будет ужаснее и разрушительнее» (выделено мной - В.Д.)420.

Но, вопреки стереотипам, укоренившимся в исследовательской литературе, Бакунин не был противником династического монархизма. «Мы, которых зовут революционерами, - разъяснял он свою позицию по данному вопросу летом 1863 г. во время приема у шведской королевской семьи в Стокгольме, - мы даже не республиканцы во что бы то ни стало». По его мнению, «слова «республика» и «монархия» не важны, лишь бы все здание имело своим основанием только истинную волю народа, а целью только благосостояние и свободу его...»421. Ссылался М.А. Бакунин при этом на убеждения самого народа, который «почитает в царе символическое представление единства, величия и славы русской земли» 422 (выделено мной - В.Д.). По верной оценке современного исследователя, русский «наивный монархизм» не столь уж и наивен423. Эта парадигма выражает широко распространенные политические настроения крестьянства, выдумывающего себе некий идеальный образ самодержавного царя. В реальной же России вместо такого монарха, по определению М.А. Бакунина, царствует «подмененный», бюрократический «немецкий» император - чужой для народа ^{[390] [391] [392] [393] [394] [395] представитель иноземной династии Голштейн-Готторпских424. Подобным образом рассуждал не он один. Тогда же (август 1862 г.) в ряде российских губерний распространялась прокламация «Голос русского народа», составитель которой, подписавшийся «великорус Москвы», заявлял: «Да здравствует Свобода и Единство! Долой Чухонско-Немецкую династию Лже-Романовых!»425. На нелегитимности правящей династии настаивал и князь-эмигрант П.В. Долгоруков в своей газете «Будущность», издаваемой в Германии. «:...Неужели нам, русским, продолжать оставаться стадом овец, - замечал потомок Владимира Мономаха, - принадлежащих фамилии Голштейн-Готторпской (в России исполняющей должность Романовых)»426.}

Формулируя главную мировоззренческую парадигму «Народного дела», М.А. Бакунин опирался на личный жизненный опыт, приобретенный за минувшие годы.

Русский народ, по его наблюдениям, «чужд западным идеалам». Однако у него есть свой собственный «общенародный идеал, вырабатывающийся всегда исторически из ^{[396] [397] [398] [399] [400] глубины народного инстинкта, воспитанного, расширенного и освещенного рядом знаменательных происшествий, тяжелых и горьких опытов...»429. Поэтому «все попытки доктринаризма консервативного, либерального, даже революционного, подчинить его своему направлению будут напрасны»430. Действенную политическую идеологию, которая обладала бы жизненной мобилизующей силой, сконструировать на основе одного лишь книжного знания нельзя. Но ее ключевые компоненты можно выявить в существующей обыденной народной ментальности. Не случайно мыслитель утверждал, что многие его идеи являются лишь результатом диалектико-социологического переосмысления интересов и потребностей самого русского народа431.}

М.А. Бакунина воодушевлял политический идеал национальной государственности, свойственный лучшей части русского народа - староверческой православной «Церкви свободы». В 1840-1860-е гг. он относился к этой религиозноконфессиональной диаспоре с особенной симпатией. Согласно его представлениям, «...народ унес свою душу, свою заветную жизнь, свою социальную веру в раскол», который «разлился по России как широкое море», несмотря на дискриминацию, беспрерывные преследования и карательные полицейские расправы432.

По твердому убеждению М.А. Бакунина, «в расколе (т.е. в православном староверчестве - примечание автора - В.Д.) продолжилась и сохранилась для народа прерванная Петром [I] история народной России. В расколе - его мученики, святые герои, его заветные мечты и надежды, в нем пророческие утешения народа»433. Староверчество, по оценке мыслителя, «сначала выражало протест исключительно религиозный против насилия религиозного, против смешения власти духовной и светской, против притязания царей стоять во главе церкви». Но «впоследствии и очень скоро оно получило значение политическое и общественное. В нем выразилось разделение России на официальную и на народную»434.

Продуктивность уважительного отношения к народному православию акцентирует современный исследователь. «Русская история может быть правильно осмыслена, - ^{[401] [402] [403] [404] [405] [406] полагает Б.П. Кутузов, - лишь с позиций старообрядчества...»435. Собственно благодаря аналогичному подходу М.А. Бакунин и сумел сформулировать исключительно важный императив, адресованный будущим адептам народничества: «...элементы для политической и социальной организации должны быть заимствованы у народа»436 (выделено мной - В.Д.). Например, явно разделяя и повторяя даже буквально представления староверов о господствующем в России режиме императорской власти, как настоящий русский традиционалист, он в жестких формулировках оценивал последствия «реформаторской» деятельности основателя российской Империи. «В государстве и в обществе, созданном Петром I, — пишет он в своем воззвании 1862 г., — все было чуждо народу: законы, классы, нравы, обычаи, язык, самая вера, даже сам царь, назвавшийся императором, которого народ назвал слугою антихриста, но который и посреди этого отчуждения продолжал еще быть для него символом единства России»437. Будучи последовательным народником-антитоталитаристом, Бакунин полностью отрицал «казенщину» - российскую имперскую систему с ее основополагающим негативистским тоталитарным принципом «государство — все, общество — ничто, а личность - это никто!»438.}

Отечественные истоки антитоталитаристской доминанты в его персональной идеологии заслуживают, по-видимому, особого внимания со стороны исследователей. Хотя бы потому, что как раз в России по максимуму сбылись прогнозы мыслителя относительно возможных трагических последствий реализации доктрины марксистского коммунистического тоталитаризма439. Данная идея зарождалась у Бакунина в форме дедуктивной гипотезы еще в начале 1840-х гг. К тому времени относится его первое публичное предостережение об угрозе, исходившей от западноевропейского коммунизма440. В «Политической исповеди» (1849 г.), «Исповеди» (1851 г.) и ряде других сочинений этого периода он обращает внимание и на другой прототип тоталитарной тенденции - Российскую империю эпохи Николая I. Хотя структурное оформление так называемых анархистских, а на самом деле антитоталитаристских взглядов М.А. Бакунина состоялось позже, в середине 1860-х гг. ^{[407] [408] [409] [410] [411] [412]}

Проблема социогенетической связи классического народничества и православного староверчества определенно имеет самостоятельное научное значение. «До сих пор не вскрыта сущность влияния старообрядческой мысли, - замечает С.А. Зеньковский, - на идеологию русских мыслителей, славянофилов и народников, «почвенников» середины прошлого века и думских прогрессистов начала этого...»441. В литературе, действительно, и сегодня нет полной ясности по данному вопросу. Лишь в отдельных исследованиях проводится мысль о духовном родстве социальной философии М.А. Бакунина и народной идеологии православных староверов - бегунов442. Между тем обе мировоззренческие позиции сходятся в главном - в принципиальном отторжении чужеродной имперской государственности. Старообрядчество, по определению А.В. Антонова, представляло собой «силу положительную, безусловно самобытную и глубоко народную, оказывавшую упорное противодействие тоталитарным тенденциям русской истории»443(выделено мной - В.Д.). Точно так же мыслил и действовал основатель идеологии классического народничества - М.А. Бакунин444.

Сравнительный политологический анализ имеющихся источников подтверждает факт прямого заимствования им основных тезисов наиболее радикального из согласий сибирского староверия - странничества (бегунов). Отрицая государственные «устои» Российской империи, бегуны видели в ней особо ненавистную политическую институцию. Рукописный агитационный листок «Тюменский странник (Барнаульские ответы») изображает привилегированные сословия и всех верноподданных этого «сатанинского мира» в зеркально негативном отражении.

Имперское государство, по мнению составителей документа, есть царство Зла. Все, именующие себя «благородными» в нем, являются на самом деле «зло-родными». Соответственно для бегунов «благоверные» это «зло-верные», а «благочестивые» на самом деле являются «зло-честивыми» и т.д.445. ^{[413] [414] [415] [416] [417]}