Гениальные гегелевские идеи оказались как бы безработными.

Только в ключе проблем XX века возможно предположить, что смысл гегелевских «обращений смысла» и «разрушения субъектно-предикативной структуры предложения» — это обращение мыслителя к самому себе, логика речи, построенной по схеме спора с самим собой.

В порядке наведения здесь может выступить догадка о структуре внутренней речи, развитая Л. С. Выготским («Мышление и речь». М.-Л., 1934). За прошедшие после выхода этой книги десятилетия идея Выготского развивалась в многочисленных психологических экспериментах, своеобразный ее вариант уже давно (в начале тех же 30-х годов) обосновал Пиаже, но мне представляется, что наиболее плодотворные (для логики) мысли о внутренней речи заключены все же именно в этой давней книге Выготского. Мысли, кстати говоря, далеко еще не ставшие вчерашним словом науки (скорее, это ее завтрашнее слово).

Основные идеи Выготского можно свести к таким тезисам:

1. Формирование внутренней речи — феномен иитериоризации социальных отношений и связей, стихия внутренней (превращенной во внутреннее определение) социальности человека1.

1 См. Л. С. Выготский. Мышление и речь. М.-Л., 1934, стр. 282.

2. Внутренняя речь — это смысловая сторона речи: она «не служит выражением готовой мысли. Мысль, превращаясь в речь, перестраивается и видоизменяется». «Мысль не выражается, но совершается в слове. Противоположно направленные процессы развития смысловой и звуковой стороны речи образуют подлинное единство именно в силу своей противоположной направленности» 1.

3. «Внутренняя речь есть речь для себя. Внешняя речь есть речь для других»

2

. Существен этот последовательно проводимый Выготским «тандем»: внутренняя речь—это движение смысла, речевая стихия формирования новой мысли (1); внутренняя речь— речь, обращенная к себе, форма внутреннего диалога (2).

4. Основные особенности внутренней речи:

А. Особый синтаксис, сокращенный, сгущенный, свернутый, предельно предикативный, точнее, сливающий подлежащее со сказуемым; подлежащее (в логическом плане — логический субъект) не отмирает, но

3

подразумевается , лежит в наиболее глубоком отсеке внутренней речи. В этом отсеке «существование» и «действие» тождественны. Такой синтаксис необходимо выражает обращение к очень хорошо знакомому человеку (а кого мы знаем короче, чем самого себя?). Понимание догадкой и высказывание намеком играют решающую роль во внутриречевом обмене. «...Подлинное свое бытие язык обнаруживает лишь в диалоге» 1.

¹ См. Л. С. Выготский. Мышление и речь, стр.271.

² Там же, стр. 279.

³ Там же, стр. 301.

Б. Редуцирование фонетической стороны речи. «Внутренняя речь есть в точном смысле речь почти без слов». Будущее «слово» уже есть в «слове» предыдущем (в возможности слова). «Внутренняя речь оперирует преимущественно семантикой, но не фонетикой речи» ², словами только подразумеваемыми, не существующими актуально нигде — ни в слове, ни в звуке.

В. Во внутренней речи смысл слова преобладает над его значением. «...Значение является только камнем в здании смысла»³. Если значение слова тождественно его абстрактному содержанию («человек—это...»), то смысл слова неповторим, существует только в контексте (так, к примеру, неповторим смысл понятия «человек» в трактирном окрике XIX века: «Человек, пива!») и вместе с тем наиболее всеобщ, богат, бесконечен, впитывая все оттенки и самые дальние круги данного контекста (понятие «человек» в приведенном контексте оказывается моментом единого сложного понятия: «трактир — лакейство — бесчеловечность»...).

«Вот это обогащение слова смыслом... и составляет основной закон динамики значений.

¹ См. Л. С. Выготский. Мышление и речь, стр.295, 299.

² Там же, стр. 304, 305.

³ Там же.

Слово вбирает в себя, впитывает из всего контекста, в который оно вплетено, интеллектуальные и аффективные содержания и начинает значить больше и меньше, чем содержится в его значении, когда мы его рассматриваем изолированно и вне контекста: больше — потому, что круг его значений расширяется, приобретая еще целый ряд зон, наполненных новым содержанием; меньше — потому, что абстрактное значение слова ограничивается и сужается тем, что слово означает только в данном контексте». «Смысл слова никогда не является полным. В конечном счете он упирается в понимание мира и во внутреннее строение личности в целом» 1. Во внутренней речи всеобщая экспансия смысла приводит к слипанию слов, особому значению корня и т. д. Смыслы как бы вливаются друг в друга, так что предшествующее содержится в последующем, последующее — в предшествующем².

Все эти особенности и выражают два определения внутренней речи; это речь, в которой формируется мысль, это речь, обращенная к себе.

Мне представляется, что идеи Выготского имеют не чисто психологическое значение. Скажу резче: думаю, что некая «погруженность в анабиоз» этих идей (с 1934 года) во многом объясняется тем, что, сформулированные как психологические (даже как вывод из психологических экспериментов), они, по сути дела, являются логическими, говорят о логической структуре «внешнего» текста как текста понятийного и являют блестящий образец философской культуры, философских предположений.

¹ Л. С. Выготский. Мышление и речь, стр. 305— {курсив мой— R К \

306 (курсив мой.— В. Б.).

² См, там же, стр. 307—308.

И если соотнести идеи Выготского о «внутренней речи» с идеями Гегеля о разрушении в понятии «субъектно-предикативной структуры дискурсивных предложений», то будет возможно предположение о логике творческой мысли как о логике внутреннего диалога. Только соединив в одно целое логические предположения Гегеля н логические же предположения Выготского, возможно получить исходную технологию диалогического анализа теоретических текстов.

Но, взятые отдельно, идеи Выготского столь же безработны, хотя и в другом плане, как и идеи Гегеля. Той реальной материей, в которой возможно уловить все особенности внутренней речи, является... внешний текст, обращенный на себя в свете гегелевских идей, прочитанный при помощи гегелевских задержек и торможений (столь раздражающих читателя) как движение понятия.

Выготский фиксирует действительный замысел творческого мышления — речь, обращенную к самому себе. Гегель фиксирует действительную форму этого мышления — «субъектно-субъектную» понятийную структуру. Идеи эти дополнительны. И в этом «дополнении» (= сопряжении) внутренняя речь может быть дана открытым текстом. Понята как логическая форма.

Впрочем, для такого дополнения и соотнесения необходимо, как мне кажется, несколько довернуть идеи Выготского в историологическом и культурологическом плане. Выготский говорит об интериоризации внешней социальности во внутренней речи, но такого представления недостаточно для того, чтобы понять творческую органику диалогической мысли, ее культуроформирующий статут. Поэтому несколько замечаний о логических возможностях и пределах того наведения, которое нам дала книга Выготского.

Во-первых, соображения Выготского позволяют уточнить только самый абстрактный замысел «обращения текстов», замысел, пока еще «свободный» от конкретного историокультурного содержания, обобщенно одинаковый для всех культур мышления. Во-вторых, процесс погружения социальных связей в глубь сознания (о котором говорит Выготский, анализируя формирование внутренней речи) есть — в логическом плане — процесс превращения развернутых и относительно самостоятельных «образов культуры», ее готовых феноменов в культуру мышления, динамичную и расплавленную, конденсированную в «точке» личности. Объективно развитая культура получает во внутренней речи субъектное определение, т. е. такое, где она оказывается обращенной в будущее формой творчества новых, еще не существующих, но только возможных «образов культуры». Отношение переворачивается, и внутренняя речь должна пониматься не столько как «феномен интериоризации», сколько как интенция «овнешнения» мысли, как сосредоточенный в понятии зародыш новой, пока еще не положенной предметно и не расчлененной во внешней социальности культуры, Социальные связи не только погружаются во внутреннюю речь, они в ней коренным образом преобразуются, получают новый (еще не реализованный) смысл, новое направление во внешнюю деятельность, в предметное воплощение. И только в таком плане (изнутри — вовне!) внутренняя речь может быть понята как логическая, а не как чисто языковая или психологическая форма. Но тогда, в-третьих, внутренняя речь (и ее элементарная форма моно-диалога) может быть представлена как диалог тех культурно-исторических образов мышления (деятельности), которые интериоризованы в различных голосах моего собственного «Я» и спор которых выступает как форма полагания, творчества новых культурных феноменов (знаний, идей, произведений искусства...). Так, «наведение» Выготского позволило нам сформулировать логическое предположение, то самое, которое уже давно сделал Гегель: формой движения творческой мысли является именно понятие (как цельность), «внутри» которого и превращением которого совершаются все дальнейшие метаморфозы, выход из которого в «суждение» и «умозаключение» — для творческого мышления

— невозможен и бессмыслен.

Понятие не «кирпичик» мысли, а ее «здание», ее тотальность. Чтобы уловить творческое движение мысли (речь, обращенную к самому себе) в тексте, к примеру, теоретических работ, необходимо представить (идеализовать) теорию как «понятие», книгу как «понятие», философскую систему как «понятие».

Но в дальнейшем тексте этой книжки «понятие» почти запрещенная тема. Разговор пойдет о такой философской традиции (философской логике XVII

— начала XIX века) и о таком типе внутреннего диалога (диалог классического разума с самим собой), для которых диалог понятия мгновенно редуцировался (или расплывался) в диалоге «способностей» внутри единого теоретического интеллекта.

И все же я думаю, что, соотнеся идеи Гегеля и Выготского, мы смогли лучше подготовиться к историологическому анализу «философской логики» Нового времени.

Читателю почти не понадобятся идеи, развитые в этом разделе. Не понадобятся для реальной читательской работы. Мы не будем использовать «технологию» Гегеля — Выготского. Но вот как мысленная вышка, с которой будут проглядываться (знаем, куда это ведет!) последующие идеализации, наше соотнесение Гегеля и Выготского необходимо.

6. Замысел и пределы предстоящей реконструкции

Во второй части будет осуществлен пробный опыт историологической реконструкции такого странного логического феномена, как «теоретик- классик».

Несколько слов о самом понятии «историологическая реконструкция». Предполагается, что логические особенности «теоретика-классика» будут воспроизведены в их исторической конкретности, где-то в пределах 1630— 1970-х годов. Это должны быть всеобщие (логические) и особенные (исторические) определения. Сказанное предполагает и особое понимание логики (то именно, которое мы развиваем). Те внутренние «Я», которые мы будем реконструировать в «голове» «теоретика-классика», необходимы и всеобщи в такой особенной ситуации, когда человек стоит перед задачей актуализировать логику (возможность) бытия предметов как логику взаимодействия (здесь «взаимодействие» — предельное понятие) «точек Кузанского».

Далее, особенности мышления «теоретика-классика» будут именно реконструированы. Это означает, что сам «жанр» предстоящих очерков будет сочетанием философской формы теоретизирования (открытых, майевтических размышлений, демонстрации процессов собственного мышления) и формы теоретизирования исторического (итог которого не позитивная теория типа естественнонаучной, но именно историческая конструкция, ответ не на вопрос: «В чем сущность процесса?», а на вопрос: «Как это было?» или: «Как это есть в действительности?»1).

Теперь следует уточнить понятие «теоретик-классик» и обосновать выбор именно такого предмета анализа.

1 Ответ на этот вопрос требует именно теоретического мышления, поскольку «действительность» вовсе не эмпирическое существование, а сложное единство, тождество сущности и существования; мысленное воспроизведение этого тождества требует сложнейших теоретических идеализации.

Осмысливая «Палату Ума», мы говорили о теоретическом Уме, о мышлении, направленном на изобретение теорий. Такое ограничение было связано не только с задачей нашего исследования, но также со спецификой исторически сложившихся форм философской рефлексии по отношению к логической культуре Нового времени.

В Новое время логика обнаруживается философами именно в теоретическом мышлении, направленном на познание вещей, и, чем дальше, тем больше, в языке теоретического текста (в XX веке главным образом в языке математики). Мышление эстетическое, направленное на создание художественных произведений, на художественное освоение мира, представляется чем-то — по определению — не логическим, да и вообще, мышлением ли? Если эстетическое освоение мира и понимается как мышление, то его логическая суть выявляется, фокусируется как раз в другой, «высшей» (или просто другой) форме мышления — в той же теории. Эстетическое мышление представляется обычно сложной смесью логического и нелогического, разумного и эмоционального, а потому для выделения и идеализации собственно логических определений надо все же обратиться к наиболее чистой форме, очищенной от эмоциональных примесей,— к форме теоретического мышления, к «дедуктивно­аксиоматическому» тексту. И такая ситуация определялась не «злой волей» философов, но реальным строением практики Нового времени. Подозрительной — в этом плане — оказалась к концу XIX века и сама философия, философское мышление. Размытость философских текстов, их открытая форма, слабая разработка аксиоматически-дедуктивных схем, вмешательство эстетических моментов, замена рефлексией объективных логических фиксации — все это делало философию неудобным (если говорить мягко) предметом для обнаружения собственно логических закономерностей, точнее, для использования их в целях информации и управления.

В крайнем случае философия выступала как метод анализа теоретических текстов, но уж во всяком случае не как предмет. Да и метод становился все более подозрительным. Философы — речь псе время идет о философах- логиках — стремились приблизить свой метод к методу точных паук, чтобы адекватно воспроизвести действительно «логические закономерности» (формальную структуру текста).

Теоретическое мышление — теоретический текст — математический текст — метаматематический текст — так можно изобразить последовательное уточнение предмета собственно логического анализа, предмета логической науки в XIX—XX веках.

Проделанный анализ позволяет наметить обратный путь—от текста к его изобретателю. Необходимость логического обоснования самих начал логического движения; постоянная «подкормка» чистой дедукции за счет внутреннего диалога «способностей»; неизбежность включения в логику мышления (понятия) логики бытия (как внепонятийной,непонятой, загадочной реальности) — все эти соображения, будем надеяться, убедили читателя в диалогичности самой обычной теоретической логики, во внутренней философичности (логика как критика и обоснование самой себя) каждого самого строгого логического движения.

Логика текста, до основания понятая, выступает в качестве логики текста интерпретированного, идеализованного как философский, как движение

понятий, как диалог логик.

Все это так. Но все же начинать наш анализ необходимо с текста позитивно­теоретического, причем естественнонаучного, и уже в нем обнаруживать внутренние, философо-логические слои. Только на таком пути мы будем логически воспроизводить действительную историю философского анализа (от Декарта начиная), будем «отталкиваться» от обычного понимания того, что есть «теоретический текст», логически систематизированный, построенный в соответствии со строгими правилами дедукции и аксиоматизации (точнее, ориентированный на выполнение этих правил как идеала). Только тогда мы сможем последовательно пройти и «обратный путь»: от «замкнутого на себя текста» (в идеале тавтологического) к «замкнутому на себя мыслителю, теоретику» (в идеале «замкнутость» в этом случае тождественна изменению субъекта мышления, тождественна диалогу мыслителя с самим собой), Впрочем, необходимость начать наш анализ с текста теоретика-естественника связана не только с общефилософскими соображениями. Многое определяется современной научно-технической революцией.

Вот некоторые дополнительные аргументы, определяющие, почему к цельной фигуре теоретика Нового времени лучше всего подойти, опираясь на позитивно-научную, «законополагающую» теорию.

Во-первых, именно эта теория сейчас непосредственно подвергается преобразованию, рушится объективно под влиянием теоретических революций XX века, и нам остается только проникнуть в «интерьер» теоретизирования вслед за Альбертом Эйнштейном или Нильсом Бором. Далее. Изменение социально-логического статута теоретика Нового времени также начинается — в процессе научно-технической революции — с этой грани, протекает как «превращение науки (позитивной) в непосредственную производительную силу». Что бы ни значило последнее утверждение (тут имеются разные точки зрения), оно точно указывает наилучший (открытый) «вход» в теоретика.

Еще одно соображение. Как раз естественнонаучная теория наиболее жестка, определенна, отщеплена от теоретизирования как процесса (что собой представляет «физико-математическая теория», можно указать почти с эмпирической определенностью и формально-логической четкостью). Поэтому, проникая — отсюда — в «интерьер» теоретика, возможно четко выделить все этапы такого «проникновения» — различить движение в «теории», движение в процессе полагания этой теории и в процессе «самоизменения теоретика».

В философии или в истории форма знания так диффузна, так текуча, так слита с процессом теоретизирования и с самим субъектом этого процесса, что здесь логическое движение в «подтекст» теоретической формы крайне затрудняется, а антиномическое единство (формы—процесса—субъекта) понимается просто как абстрактное тождество. Это отнюдь не недостаток философии или истории, это просто аргумент в размышлении «с чего начать».

И наконец, самое основное. Именно этот «угол» теоретического «треугольника» (теория — процесс теоретизирования — субъект этого процесса) непосредственно повернут в XVII — начале XX века в социально­производственную практику. Естественнонаучное теоретизирование объективно — и социально, и логически — фокусирует в этот период деятельность цельного теоретика, оказывается в значительной мере синонимом самого понятия «теоретик» в его сопряжении с понятием «практик».

Два других угла повернуты внутрь, составляют подтекст теоретизирования и в своей логической определенности почти не осознаются.

Поэтому начинать нужно именно с этого «угла». Но не забудем — только начинать. Цель наша иная — понять логический феномен «теоретика- классика» именно как Цельный историологический феномен.

Наша сверхзадача — воспроизвести цельную диалогику теоретического творческого мышления в «голове» теоретического гения Нового времени. Чтобы, пусть частично, разрешить такую задачу, необходимо раскрыть в однозначном естественнонаучном тексте целую систему диалогических включений. Схема этих перекрещивающихся диалогов предположена в уже осуществленном выше анализе: 1. «Диалог интеллектуальных

способностей» (рассудок—разум—интуиция...), теоретически осознанный уже в диалогах Кузанского и развитый — философски — в системах Декарта, Лейбница, Спинозы, Канта. Тот же диалог - позитивно, вне философской рефлексии — реализовался в истории естественнонаучного мышления от Галилея до Эйнштейна.

2. Диалог этот по-разному протекает в собственно философском мышлении, в теориях позитивно-научных и в исторических конструкциях. Мы воспроизведем его преломление внутри позитивно-научного мышления, но так, чтобы раскрыть «диалог способностей» па фоне (в контексте) или в пересечении с диалогом теоретика (в более узком смысле слова — автора позитивно-научных теорий) и философа внутри единого теоретического творческого мышления.

3. Этот коренной внутритеоретический диалог (логики философской и логики позитивно-научной) может осуществляться как творческая сила только в контексте еще более глубинного «внутрипонятийного диалога» между теоретическим и эстетическим разумом, в единстве и противоречиях теоретического и художественного творчества. В настоящей книге этот диалог не будет анализироваться специально (некоторые его определения я намечу в очерке «Вместо заключения»), но преломление споров «теоретика, поэта, философа» во внутритеоретическом диалоге «теоретика-классика» должно вес время восприниматься читателем (т. е. его необходимо—в той или другой форме — воспроизводить).

4. Наконец, во всем узле диалогов, исторически и логически характерных именно для Нового времени, необходимо будет наметить диалог различных логических культур. Непосредственно анализируемая нами культура мышления Нового времени, культура классического разума будет понята как голос в сложнейшей историологической полифонии — в споре с логической культурой античности, средневековья и в споре с назревающей, еще не реализованной логической культурой ближайшего будущего.

Конечно, вся программа-максимум не может быть здесь реализована, но в качестве программы, перспективы она будет определять направление, вектор предстоящего анализа. Не больше. Все включения в «слои» диалогов будут обнаруживаться и сниматься постепенно и только в ключе творческой работы «теоретика-классика». И теперь яснее становится само это понятие. «Теоретик-классик» — автор позитивно-научного текста, фиксирующего дедуктивно-аксиоматическую, «законополагающую» теорию типа теорий физических пли механических.

«Теоретик-классик» работает на историческом прогоне XVII — начало XX века и развивает классические теории, основанные на идеализациях Галилея. Он — мыслитель, формирующий свое теоретическое знание как нечто радикально отличное от знания философского или исторического, но, следовательно, в диалоге с философским и историческим теоретизированием. Это — автор классического текста.

Классический текст и будет непосредственным предметом нашего анализа. Но сразу же уточним.

Тот «текст», который мы будем анализировать, в котором мы должны обнаружить диалогику классического разума, отнюдь не какой-то наличный текст: сквозь него продираться трудно, и такой задачи я пока не ставлю. Предмет нашего анализа — это как бы замысел ординарного классического (физического) текста, уже логически идеализованный текст. Но тут мы не будем насильниками, такая подготовка текста к философскому анализу осуществлена самими физиками XX века, любопытным образом — одновременно — предельно формализующими свои работы и предельно их философизирующими, превращающими тексты в размышления по поводу текстов (Эйнштейн, Бор).

Предположение о диалогике теоретика как истинной логике теоретического текста составляет основу развиваемой далее реконструкции.