Вильгельм Гизебрехт О ПЛАНАХ ЦЕРКОВНОЙ И ГОСУДАРСТВЕННОЙ РЕФОРМЫ ПРИ ОТТОНЕ III (в 1860 г.)

Как ни скоро кончился первый^[287] римский поход Оттона III, однако он не остался без важных последствий, а именно Рим произвел глубокое впечатление на живой характер молодого императора.

Когда, таким образом, властолюбие и жажда почестей все более и более овладевали сердцем Оттона, в то же самое время в душе его пробудилось еще с большей силой то фанатическое стремление к покаянию и мистическим размышлениям, которого первые признаки обнаружились еще прежде, чем нога его переступила Альпы. Искра давно уже тлела; впечатление, произведенное Италией, раздуло ее в яркое пламя. Там он научился в первый раз понимать все значение власти и предался мистическому направлению, которое внушило

ГИЗЕБРЕХТ (WILHELM GIESEBRECHT). Историк и исследователь немецкой старины, принадлежит к школе Ранке. В издании Пертца памятников Германии он принимал постоянно деятельное участие. Из его трудов первое место занимает «История времени немецких императоров» (Geschichte der deutschen Kaiserzeit. Braunschw. 1855. 2 изд. 1859-1862 гг.) в трех томах. Автор делает очерк судьбы германского народа, от времен глубокой древности до начала X в., и потом во всей подробности исследует эпоху Оттонов и Генрихов, то есть X и XI столетия; первая часть третьего тома доходит именно до 1077 г, когда в первый раз примирились Генрих IV и Гильдебранд. Этот труд Гизебрехта принадлежит к числу лучших произведений исторической критики XIX столетия.

ему презрение ко всему земному, как ничтожному. Самые противоречивые движения обнаружились в душе богато наделенного природой юноши и развили в нем то фантастическое воззрение на жизнь, которое опасно для каждого человека, а для государя в его положении должно было сделаться даже гибельным.

Чтобы справедливо оценить те влияния, под которыми развивалась тогда нравственная жизнь императора, необходимо предварительно ближе познакомиться с реформой духовной и церковной жизни, которая в то время была произведена во Франции и Италии.

После того как в немецких землях ужасы варварства научили людей обращаться к молитве, пробудилось также и более глубокое религиозное движение вне власти епископства; оно обнаружилось между отшельниками и монахами прежде, чем перешло к высшему духовенству. В Италии и Франции это движение охватило собой вместе и самих правителей церкви. Но в Германии было одно время, когда можно было ожидать упорной борьбы между монашеским и светским духовенством; однако такая опасность была скоро устранена, и в Германии, в некотором смысле, произошла реформация церкви, совершившаяся не вопреки королевской власти, а, напротив, даже скорее в самой тесной связи с последней. Известно, как в то время прочно соединялась императорская власть с идеями немецкого духовенства, какое широкое поприще она открывала ему для беспрепятственной деятельности религиозной пропаганды, с другой стороны, как императоры пользовались силами духовенства для новой организации государства; они открывали духовным возможность приобретать весьма значительное влияние и на чисто светские вопросы, употребляя епископов и аббатов для самых важных государственных дел.

Во Франции и Бургундии тоже произошла реформа церковной жизни, но совершенно другим образом. Реформационные попытки странствующих монахов остались здесь без важных последствий, равно как и многие попытки, исходившие от лотарингского духовенства, одобренные Оттоном

Великим и архиепископом Бруно и имевшие целью преобразование канонической и монастырской жизни между духовенством, и не дали никаких положительных результатов; гораздо глубже вкоренились идеи, выработанные в монастыре Клюни^[288] и направленные к той же цели. Берно, сын какого-то бургундского графа, основал этот монастырь в 910 г. на французской почве, возле самой границы Бургундского государства. Герцог Вильгельм Аквитанский, подаривший монахам землю под этот монастырь, в своей грамоте на его основание совершенно изъял их от зависимости и надзора всякой другой светской или духовной власти и подчинил их непосредственно Риму; таким образом, монастырь был, в некотором смысле, подарен в собственность престолу св. Петра и должен был ему каждый год платить десять шиллингов подати для признания своей зависимости. Бер- но прежде всего старался привести в исполнение уже почти забытый устав св. Бенедикта во всей его строгости. Его стремление имело блистательный успех и заслужило такое одобрение, что даже и другие монастыри добровольно ему подчинились, и он перед своей смертью был уже во главе семи монастырей, находившихся в тесном общении друг с другом. Начатое так успешно дело продолжал Одо, второй аббат. Он издал особенные правила для Клюнийского монастыря, которые своей строгостью далеко превзошли старый Бенедиктинский устав. Эти правила, с одной стороны, имели целью пробуждение внутренней жизни посредством необыкновенных лишений и умерщвлений, а особенно посредством продолжительного молчания; с другой стороны, они овладели и внешней жизнью со всех ее сторон и устроили ее точнейшим образом. Одо приобрел себе огромную славу как реформатор западного монашества; не только в одной Франции подчинились его уставу многие монастыри, и преимущественно с давних пор славившееся аббатство Флёри в Орлеанском округе, но он распростер свою деятельность даже на Италию. Альберик, римский патриций, поставил его во главе всех римских монастырей; король Гуго старался через него подействовать на исправление ломбардского духовенства; даже сам Монте-Кассино, глава монастырей всего Запада, был им преобразован, что, впрочем, кассинцы или совсем забыли, или с умыслом умалчивали о том. Собственно Одо положил прочные основания для будущей духовной славы Клюни, а его наследник Аймар обеспечил материальное благосостояние своего монастыря, собранием значительного имущества и приобретением больших подарков.

В самом цветущем состоянии находился монастырь, когда Майоль, четвертый аббат, принял на себя управление им, продолжавшееся в течение почти 50 лет (до 994 г.). Во время такого длинного периода он с величайшим успехом шел по пути, начертанному его предшественниками. Число монахов в Клюни в его время возросло до 177; тридцать семь монастырей, частью в Восточной Франции, частью в Бургундии, чтили его как общего верховного начальника и были управляемы им же назначенными соаббатами; даже некоторые из монастырей Италии и Германии, хотя они и пользовались более самостоятельным самоуправлением, находились с ним в близких отношениях, так что они с охотой старались следовать его распоряжениям. Клюнийская конгрегация могла, наконец, подумать о монархической организации всего монашества под предводительством ее аббата, как о цели, к которой она, по-видимому, устремлялась быстрыми шагами. Майол пользовался особенным доверием бургундского королевского дома, а через Аделаиду (жену Оттона I) был также известен саксонским императорам и глубоко ими уважаем. Оттон I призвал его в Италию с тем, чтобы там восстановить упавшую монастырскую дисциплину; говорят, что Оттон II предлагал ему даже престол св. Петра, но Майоль еще в своей юности пренебрег архиепископским престолом Безансона и не хотел покинуть монастырь. Когда он передал управление Клюни им же самим назначенному преемнику Одилону¹, этот монастырь уже имел

¹ См. выше.

под своей властью почти все монашеское духовенство Франции и Бургундии, а при большей части королевских дворов держал очень влиятельных защитников. Стремления клюнийцев начали тогда переходить далеко за предел первоначальных целей конгрегации; они уже не довольствовались одной реформой монашества во всей ее обширности, они в то же время устремили свои усилия к тому, чтобы восстановить каноническую жизнь между светским духовенством и основать между ним подобную же иерархию, какая существовала у них, при их правиле подчинять все церкви римскому епископу. Можно сказать, что их усилия были направлены к тому, чтобы привести в исполнение псевдоисидоровские декреталии, от которых Папы хотя и никогда не отказывались, но довольно с давних пор даже сами не требовали их точного исполнения. Клюнийская конгрегация потому имела для того времени и для следующих ближайших столетий почти то же значение, какое в новейшее время имел орден иезуитов, с которым она представляет много общего как по своим принципам, так и по уставам.

Хотя не подлежит никакому сомнению, что клюнийцы имели громадное влияние на обновление церковной жизни во Франции, но исходящая от них реформа не укоренилась так глубоко, как совершавшаяся одновременно с ней реформа в Германии; и именно потому, что им не удалось подчинить своему влиянию французских епископов, или, лучше сказать, у них завязалась с последними упорная борьба. Французские епископы, избираемые преимущественно из первых фамилий страны, ни в каком случае не уступали немецкому духовенству по отношению учености, скорее можно сказать, что именно между ними и сохранились последние остатки собственной культуры Каролингской эпохи; но зато они тем далее отстали от немецких епископов в отношении важности духовного сана. Хотя они и были вынуждены оставить свои теократическо-иерархические стремления, но зато тем усерднее они старались упрочить за собой богатые имущества своих церквей, оспариваемые у них со всех сторон. Не будучи защищены сильной королевской властью против насилия могущественных светских владетелей, они вынуждены были прибегать к хитростям и самым дурным интригам, вследствие чего и погрязли в той глубокой испорченности, с которой можно достаточно познакомиться из истории Франции времен Гуго Капета. Менее преданные разврату и чувственности, чем итальянские епископы, епископы французские не менее их секуляризировались, и, если только было то возможно, дошли до большого нравственного упадка и окончательно превратились в покорных слуг деспотов. Клюни беспощадно нападал на эти светские и низкие стремления епископов, а вместе с тем старался изъять из-под всякого епископского надзора и себя и всю свою конгрегацию; аббаты его делали акцент на исключительное положение, которого справедливо не хотели признать епископы, потому что оно было совершенно противно древним церковным постановлениям. Таким образом, Клюни не только находился в постоянной ссоре с епископом Маконским, епархии которого принадлежал, но относился враждебно вообще ко всем епископам Франции. На Реймсском соборе одни только французские аббаты объявили себя на стороне папского престола, против епископов.

Если реформация, вытекавшая из Клю- ни, ни разу не могла совершенно преобразовать религиозного состояния Франции, то еще того менее могла она удасться Италии, несмотря на то, что многие попытки были сделаны к тому даже самой императрицей Аделаидой, доверием которой пользовался аббат Одилон и был ее духовником. Реформа Клюни в монастырях Италии по большей части сгладилась очень скоро, а развратные и гордые епископы итальянские еще менее обращали внимания на увещевания французских монахов.

Позднее и совершенно особенным образом пробудилась и в Италии весьма глубокая религиозная жизнь. Так как эта жизнь искала себе удовлетворения более в мистических созерцаниях, чем в учреждениях, касающихся устройства наружной жизни, то и руководителями ее служили там более отдельные даровитые личности, чем организованное общество. Прежде всего на этом поприще мы встречаем святого Нила. Он родился в Россано, в греческой Калабрии, в самом начале X столетия. На тридцатом году жизни вступил в один из монастырей своей родины и принял устав святого Василия, бывший в употреблении между греками. Суровый образ жизни, замечательная строгость его нравов, а более всего сверхъестественные силы, которые, казалось, пребывали в нем, доставили ему столь же много уважения у сильных мира, как и почтения, и влияния у массы народа. Ему хотели дать Россанское епископство, но он отказался от такого места, потому что оно могло бы глубоко запутать его в заботы и опасности светской жизни. Несмотря на то, что он по языку и обычаям был грек, однако, он с несколькими товарищами отправился в латинскую Италию. Аббат Монтекас- синского монастыря вышел ему навстречу в торжественной процессии со всеми своими монахами и отдал ему честь, как ниспосланному Богом. Нил одобрил строгость нравов, господствовавшую в монастыре, и просил аббата, не может ли он ему и его товарищам дать место для жилища в окрестных горах, чтобы там под надзором монастыря они могли вести отшельническую жизнь. Небольшой монастырь святого Михаила в Валлелуце был отдан им, и там Нил прожил около пятнадцати лет. Но так как впоследствии жизнь монахов в Монте-Кас- сино сделалась более светской, то он обратился к своим товарищам и сказал: «Оставимте это место, потому что скоро постигнет его гнев Господень». Он отправился в окрестности Гаэты, где долго жил, и из своего нейтрального убежища, на границе Восточной и Западной империи, посылал свои увещания и предостережения к сильным земли. Свое призвание и необходимую для того силу он почерпал, более углубляясь духом в природу божества, чем прибегая к внешнему покаянию и умерщвлению плоти; впрочем, он приписывал немаловажное значение и последним.

Того же духа был исполнен Ромуальд Равеннский, слава которого в то же самое время наполняла собой всю Северную Италию. Он происходил из знатной фамилии и долгое время предавался роскошной и предосудительной жизни. Но тяжкое преступление, которое совершил его отец, убив одного из своих родственников, пробудило в нем другого рода мысли, под влиянием которых он отрекся от мира и избрал монастырскую жизнь. Вступив в монастырь святого Аполлинария в Равенне, он за свои проповеди, призывавшие к покаянию, до того сделался ненавистным своей собратии, что должен был оттуда бежать. Найдя себе убежище в пределах венецианских, у одного из отшельников по имени Марино, он в продолжение многих лет жил с ним, подвергаясь большим лишениям. Марино и Ромуальд старались пробудить совесть в Петре Орсеоло, венецианском доже, который навлек на себя тяжкое обвинение, умертвив своего предшественника, и кончили тем, что уговорили его отказаться от светской жизни и вместе с ним тайно оставили пределы Венеции и отправились в Каталонию, где долго вели жизнь пустынниками. Впоследствии Ромуальд вернулся назад в Италию и старался там преобразовать монастырскую жизнь, в чем ему оказывал всевозможное содействие маркграф Гуго, бывший в то время самым могущественным лицом в стране. Оттон III несколько лет спустя предоставил ему аббатство Классе в Равенне; но суровость Ромуальда встретила в монастыре такое сильное сопротивление, что он пожелал избавиться от своей должности, как то действительно и случилось. Но тем не менее этот могущественный человек повсюду производил громадное влияние на умы.

Все подобные подвижники Италии, давшие новую жизнь религии, отличались величественным и фантастическим образом мыслей; как ни близко сходились они с клю- нийцами, но, однако, сущность их деятельности была направлена далеко не к одной цели, то есть не к внешней стороне церкви, о которой заботились французские монахи. Новопробужденная религиозная жизнь охватила даже и Рим, то есть отдельные тамошние монастыри, но никак не пап и не высшее духовенство. Монастырь св. Павла, расположившийся перед Римом, уже с давних пор находился в близкой связи с Клюни, равно как и Мариинский монастырь, основанный Альбериком на Авенти- не, где часто живал и Одилон. Соседний же монастырь, посвященный древним римским мученикам, Алексию и Бонифацию, и находившийся на той же возвышенности, где несколько греческих монахов, подчиненных уставу св. Василия, мирно жили рядом с западными бенедиктинцами, был проникнут духом Нила, стоявшего в дружеских отношениях с аббатом того монастыря, Львом - тем самым, который ходил папским легатом в Германию и Францию. Один из монахов этого монастыря - богемец Адельберт первый сумел проникнуть в душу молодого императора до самой ее глубины и произвел на него неизгладимое впечатление.

Адельберт, или Войтех (то есть воев утеха), родился от одной из первых фамилий чешских; Славник, его отец, был в родстве с чешскими герцогами, а через них и с баварским княжеским родом, даже с самим императором. Славник был христианин, хотя новопринятая религия коснулась только поверхности его сердца, но зато тем набожнее была его мать Стжицислава. Между многочисленными своими братьями Вой- тех отличался преимущественно красивой наружностью. Родители предполагали, что его ждет большое счастье на свете и предназначили его к светской жизни. Но еще в самом раннем возрасте в нем открылась болезнь. Испуганные родители положили его на алтарь Пресвятой Девы и дали обет отдать его на службу Богу и церкви, если он выздоровеет; и он действительно выздоровел (см. выше, у Титмара).

Как только настали те годы, когда могло быть начато обучение ребенка, он был отдан к христианским священникам на воспитание. Едва лишь он успел усвоить себе хорошо псалтырь, отец отправил его в новооснованную семинарию в Магдебурге, где учителем его был Отрик, саксонский Цицерон. Войтех прожил девять лет в Магдебурге и при конфирмации был назван Адельбертом, по имени первого епископа; таким образом, он переменил чешское имя на немецкое. Потом, вернувшись назад в Богемию, он был посвящен в пресвитеры, но в душе по-прежнему оставался светским человеком, и впоследствии многие любили вспоминать его как веселого и живого юношу. Между тем для него скоро должна была наступить эпоха преобразования: Адельберт был свидетелем последних минут жизни первого Пражского епископа, саксонца Титмара, который с большим усердием старался пробудить между чехами духовную и церковную жизнь, но, несмотря на то, умирая, все еще упрекал себя в бесполезном исполнении своей должности и приписывал своим грехам то, что ночь идолопоклонства еще так широко распространялась над страной. Эта боязнь благочестивого мужа овладела душой юного священника с удивительной силой; в ту же самую ночь он надел власяницу, посыпал голову пеплом и бегал из церкви в церковь, стараясь в молитве найти успокоение для своего сердца. Так внезапно сделался он в душе совсем другим человеком, хотя окружающие его едва могли заметить всю эту перемену.

Герцог Болеслав и чешские магнаты избрали Адельберта преемником Титмара, так как на это ему давало преимущество перед всеми и знатное его происхождение, и богатство, и ученое образование, и, наконец, его миролюбивый характер; Адельберт не отказался от выбора своих соотечественников. Весной 983 г. он отправился за Альпы вместе с чешскими посланниками, которых Болеслав отправлял на сейм в Верону. Вил- лигис, архиепископ Майнцский, под властью которого находилось епископство Пражское, посвятил Адельберта 29 июня 983 г. В этот же самый день кончился мир со славянами, и язычество поднялось снова. Даже сам герцог Болеслав скоро поколебался в своей верности империи и в усердии к христианской вере. С удивлением все смотрели на Адельберта, который босиком и в грубой одежде возвращался в Прагу и так вошел в свою епископскую столицу; еще более поразило всех, когда он, наряду со своими епископскими занятиями, предался, исключительно, ремесленным занятиям, посту, ночным бдениям, молитве и созерцанию божественных предметов. Строгость, оказываемую им к самому себе, он применял также и к другим. Не желая более терпеть многоженства, браков священников, языческих обычаев при христианских праздниках, продажи христианских пленников евреям, он, вследствие того, скоро вступил в ожесточенные споры с людьми могущественными в стране. Наконец, он начал отчаиваться в возможности здесь заботиться о царстве Божием и самому вести жизнь благочестивую; епископское достоинство обратилось ему в тягость, и он решился тайно оставить страну и отправиться в Иерусалим в качестве пилигрима (989 г.).

Итак, Адельберт вторично перешел Альпы и сначала отправился в Рим, чтобы перед Папой оправдать свой поступок. Папа одобрил его путешествие в Обетованную землю, Феофания (мать Оттона III), которая в то время находилась в Риме, вручила ему значительную сумму денег с тем, чтобы он у святого гроба помолился за упокой души ее мужа: уже давно ее преследовала мысль, что Оттон II навлек на себя большую вину тем, что захватил Мерзебург. Адельберт принял деньги, но тотчас же все роздал бедным; земное благо для него было только бременем. Он оставил Рим и направил свой путь к Монте-Кассино. Там его убедили, что не странническая жизнь, а добродетельное и набожное шествие по пути Господню угодно Богу, и посоветовали ему (не без корыстолюбивого расчета) остаться в монастыре. Адельберт воспротивился последнему совету, но все же отказался от своего пилигримства и отправился в монастырь св. Михаила в Валлелуце, где тогда еще пребывал Нил. Из боязни к монахам Монте-Кассино Нил отказал ему в желанном убежище и посоветовал вернуться назад в Рим, уверяя, что там его с радостью примут в монастырь его брата Льва; что последний будет им руководить в борьбе, которой человек должен подвергаться на пути к спасению; что тот раздует в нем пламя любви небесной в сильный жар, и сердце его постоянно будет пылать как бы алтарь Бога. Адельберт вернулся назад в Рим и там нашел желанное спокойствие в монастыре святых Бонифация и Алексия, где его принял Лев вместе с его сведенным братом Радимом, или Гауденцием, неразлучным его товарищем. В Страстную субботу (990 г.) оба они дали монашеский обет.

Теперь начались для Адельберта блаженные дни. Он с радостью подчинился низким рабским работам, которые на него возлагались ради смирения. С равной охотой повиновался как первому, так и последнему в монастыре, ибо был уверен, что через такое послушание он делается более и более внутренним человеком; с непрерывным усердием предавался молитве и чтению Священного Писания; но приятнее всего ему было проводить минуты в духовной беседе с аббатом и с более образованными из братии. Тогда ему казалось, как будто слово Божие на них ниспадало с неба как роса; святой огонь пылал в душах, и восторг, переливавшийся из сердца в сердце, доказывал, что среди них присутствует сам Бог. Адельберт почти совсем не думал о своей пастве; но Виллигис и чехи думали о нем.

Церковная жизнь в Богемии все более и более приходила в упадок, сам Болеслав, соединившись с язычниками - лутичами, поднял оружие против Немецкой империи. Но, наконец, этот союз с язычниками разорвался, и опять стали думать о том, чтобы снова упрочить церковный порядок в стране. Поэтому Виллигис и Богемский герцог, чтобы склонить Адельберта к возвращению в свою епархию, послали к нему в Рим Рад- ля, друга его детства, который в школе служил ему примером и которого он шутя называл своим воспитателем, и Христиана, родного брата герцога, который был монахом и жил в монастыре св. Эммерана в Регенсбурге. Адельберт не хотел склониться на настоятельные просьбы послов; и, только уступая приказанию Папы и воле своего аббата, согласился, когда чехи торжественно обещали исправиться.

После трехлетнего отсутствия Адельберт вернулся назад в Прагу (992 г.). Первым его старанием было основать Бенедиктинский монастырь в Бреславле около Праги. Этот монастырь был посвящен святым Бонифацию и Алексию; первые монахи прибыли сюда из Авентина. Но Адельберт оставался в отечестве неохотно и питал полное недоверие к своему народу. Ему хотелось по возможности скорее избавиться от своей тяжелой ноши, и повод к тому не заставил долго себя ожидать. Раз он доставил убежище в церкви какой-то знатной че- хине, которая была уличена в нарушении супружеской верности, и когда, невзирая на защиту святыни, ее повели на смертную казнь, Адельберт счел права церкви нарушенными и оскорбленными непростительным преступлением и вторично удалился из отечества. Такой человек, как он, не мог больше жить с полухристианами, равнодушными к вере. Он отправился к венграм, но найдя и там то же самое, отказался от мысли действовать в качестве апостола язычников и вернулся назад в свой Авен- тинский монастырь. Братия приветствовала его с радостью, а в особенности аббат Лев, который вскоре после того, отправляясь в качестве папского посла в Германию и Францию, оставил его своим наместником и приором монастыря. Опять Адельберт начал наслаждаться в блаженном уединении той божественной жизнью, но снова должен был оставить Авентин и отправиться на север.

Внутренний голос предсказал ему, что его жизнь примет новый оборот. А именно: он видел во сне два ряда святых на небе; один состоял из мучеников, облеченных в пурпурные одеяния, а второй ряд состоял из существ в белых, как снег, одеждах, которые, удалившись от света, посвятили свою жизнь на служение Богу; вся их пища и питье состояли в постоянном прославлении Творца. Вдруг Адельберт слышит голос: «Посреди тех и других есть место для тебя, и ты найдешь с ними свою пищу и честь».

Когда в 996 г. Виллигис прибыл в Рим, он настаивал на том, чтобы Адельберт вернулся в Прагу. Но подвижник не соглашался оставить свой монастырь, тем более, что теперь он не мог рассчитывать на благосклонный прием со стороны герцога Болеслава. Адельберт имел в Богемии пять братьев, и они уже многократно испытали немилость Болеслава; старший по этому поводу жаловался королю Оттону и, кроме того, вступил в особенное соглашение с королем Польским, которого он встретил в войске Оттона. Болеслав отомстил за это на прочих братьях, напав на них и приказав их умертвить. Как ни сопротивлялся Адель- берт, но все же новый Папа, Григорий V, и созванный им собор приказали ему вернуться к своей пастве; впрочем, ему было разрешено, на случай, если бы чехи не захотели его принять, отправиться к язычникам для проповедования им Евангелия.

Таким образом, Адельберт вторично расстался с Авентинским монастырем, куда в то же время поступил другой воспитанник Магдебургской духовной школы, Бруно, при конфирмации названный Бонифацием. Он был родом из Кверфурта и происходил из графского семейства, находившегося в близком родстве с королевским домом. Уже с раннего возраста будучи посвящен небу и предназначен в духовное звание, он поступил на службу церкви в качестве каноника Магдебургской соборной церкви. Он приобрел себе расположение короля, своего двоюродного брата, и был принят в его капеллу. Этим ему открылась дорога к высшим духовным чинам. Во время Римского похода он находился при дворе и в Риме посетил Адельбертов монастырь. Вид этого места с такой силой овладел юношей, что он воскликнул: «И мое имя пусть будет также Бонифаций; почему же и я не могу быть подвижником Христа?» И он сделался монахом в том монастыре, который тогда оставил Адельберт.

Адельберт отправился домой через Альпы вместе с войском молодого императора и принадлежал к числу самых приближенных лиц, окружавших последнего. Таким образом, он ближе узнал богато наделенного природой юношу-императора и полюбил его; между тем как тот, в свою очередь, скоро стал величайшим поклонником боговдохновенного монаха и открыл ему свое сердце. После роспуска войска Оттон довольно долго оставался в Майнце. Адель- берт же оттуда предпринял путешествие ко многим святым местам во Францию и потом вернулся обратно в императорский лагерь. Отношения между святым мужем и императором становились все более и более тесными, так что император приказал приготовить Адельберту ложе рядом со своим и часто проводил с ним ночи в задушевных разговорах. Адельберт не уставал говорить ему о непостоянстве всего земного и о неувядающем блеске всего небесного, чтобы тем настроить его сердце в покорности и совершенно наполнить любовью Божьей. А чтобы самому не сделаться гордым вследствие расположения императора и чести, которой пользовался он перед светом, он незаметным образом для других предавался рабским занятиям: часто ночью уходил из императорской спальни и чистил платья и обувь прислуги.

В Майнце Адельберт вторично видел знаменательный сон. Ему представилось, как будто бы он находился в имении своего единственного оставшегося в живых брата; там стоял великолепный дом, крыша и стены которого были белы как снег; в этом доме были приготовлены два ложа, одно для него, а другое для его брата; первое было великолепное, сияющее пурпуром и шелком, а у изголовья было написано золотыми буквами следующее: «Эту блистательную награду дает тебе дочь короля». Ему сказали, что награда - это мученическая смерть, а дочь короля - царица небес Мария. Тогда он преклонил голову и промолвил: «Слава тебе, святая Дева, звезда морская, что ты, исполненная любви царица, не пренебрегла твоим нижайшим рабом и воззрела на него». Это видение возбудило в нем желание исполнить свое предназначение. Еще раз он имел с императором длинный дружеский разговор, в котором открыл ему свои намерения относительно будущности; после того они расстались с дружескими объятиями и поцелуями; им не суждено было увидеться более. Это было трогательное прощание, подобно тому, когда отец с сыном прощаются навеки. Образ дивного монаха остался навсегда неизгладимым в душе юного императора.

Адельберт отправился в Польшу к герцогу Болеславу, другу своей фамилии и союзнику императора Оттона, где уже его брат искал заступничества против Богемского герцога и нашел. Он был принят радушно и, чтобы исполнить свой долг, еще раз отправил послов к чехам, спрашивая, желают ли они принять его. Но это предложение было отвергнуто с насмешкой, чему Адельберт необыкновенно обрадовался и воскликнул: «Боже, ты разорвал мои узы», и с этого времени уже ни о чем более не думал, как только о своей миссии к язычникам. Он довольно долго находился в раздумье, не отправиться ли ему к лутичам, которые недавно перед тем свергли было с себя владычество немцев и Христианской церкви; но при тогдашних обстоятельствах казалось невозможным иначе явиться к ним, как только с оружием в руках. Ему приходило на мысль еще раз отправиться к венграм, но его пугало их знакомое ему полухристианство. И потому он, наконец, решился пойти к тем чисто языческим приморским племенам, которые незадолго перед тем Болеслав частью уже покорил, частью еще намеревался покорить, то есть к померанам и пруссам.

Король Польский, искренне преданный церкви и вместе с тем видя в ней средство к упрочению и расширению своей власти, способствовал Адельберту к исполнению его предприятия; он дал ему корабль, вооруженный тридцатью рыцарями, на котором Адель- берт в сопровождении своего сводного брата Гауденция и какого-то священника по имени Бенедикт отправился вниз по р. Висле к Данцигу. Там его встретили большие толпы народа; он окрестил многих, отслужил обедню, и на следующий день отправился далее в море, направляясь к северу, к берегам Пруссии. После нескольких дней плавания, корабль пристал к берегу, высадил епископа с его товарищами у устья какой-то реки и, оставив их на островке той же реки, поспешно вернулся домой. Адельберт и его спутники нашли это место, где их высадили, безлюдным; но после некоторого времени явились владетели этой местности, обратились к пришельцам с речью на незнакомом для них языке и наконец силой прогнали их. Священники собрались в дорогу и пошли вверх по реке до тех пор, пока не достигли жилища, хозяин которого дал им ночлег и отправил к торговому месту, куда собиралось множество людей, и где они встретили таких, которые понимали их язык. Это были, вероятно, купцы из славянских стран, которые вели торговлю в Пруссии. Народ окружил чужеземных священников, расспрашивал, кто они такие, откуда пришли и что за цель их прибытия. Адельберт отвечал, что он богемец, и пришел к ним как их апостол, чтобы привести их к вере в единого Бога и указать им путь к спасению. Тотчас поднялось сильное волнение в народе; Адельберта и его товарищей вынудили оставить страну, посадили на корабль и отправили обратно к берегам моря, где они нашли приют в какой-то уединенной хижине. Там они пробыли пять дней и потом решились возвратиться домой. Адельберт, видя, что его план уничтожился, хотел обратиться к другим идолопоклонническим народам. Он думал вернуться к Оттону и потом отправиться к лутичам; но прежде всего нужно было выбраться на дорогу, ведущую в Польшу.

В последнюю ночь перед отъездом Гау- денций видел сон: ему приснилась на алтаре золотая чаша, до половины наполненная вином, и когда он протянул к ней руку и хотел ее опорожнить, служитель алтаря запретил ему то и сказал, что эта чаша приготовлена на завтра для Адельберта. Адель- берт слышал, как Гауденций рассказывал этот сон и сказал: «Да обратит Бог все к добру; не должно верить обманчивым снам».

Они поднялись рано и, распевая псалмы, продолжали свое путешествие. Сначала их дорога шла по лесу и чаще, а потом по открытому полю. Там, около полудня, Гауденций отслужил обедню на свежей траве, а Адельберт причастился. Потом они устроили скудный обед и хотели уже снова двинуться в путь, как после нескольких шагов их одолела усталость; они улеглись на траве и погрузились в глубокий сон. Между тем один из прусских жрецов, брат которого был убит поляками, исполненный жаждой мести, с несколькими товарищами следовал за монахами и настиг их. Адель- берт, пробужденный шумом оружия, был связан вместе со своими товарищами; их всех потащили. Адельберт был бледен и не говорил ни слова. Только когда язычники привели его связанного на возвышение, и там семь копий было направлено в его грудь, он обратился к тому, который должен был нанести первый удар, и сказал слабым голосом: «Чего ты хочешь?» Этот пронзил его сердце, и сейчас же за ним шесть других копий мгновенно довершили жизнь Адельберта. Язычники отсекли голову от туловища и утащили с собой как добычу. Гауденций и Бенедикт также должны были следовать за убийцами, но впоследствии были освобождены.

Таким образом, Адельберт нашел мученическую смерть, 23 апреля 997 г.; но места, где он был замучен, нельзя определить с точностью.

В то же самое время, когда это происходило на прусских берегах, в Риме в монастыре св. Бонифация Иоанн Канапарий, друг Адельберта, имел видение, которое известило его о смерти Адельберта, равно как и св. Нила в Гаэте. «Любезный сын,- писал последний к Иоанну,- наш друг Адельберт пребывает со Святым Духом и собирается окончить эту временную жизнь блаженнейшей смертью».

Известие о смерти Адельберта тронуло императора до глубины души. В то же время на него производили впечатление и другие обстоятельства, совершенно иного рода. Во время своего Римского похода он встретился с французским ученым Гербертом, который, сомневаясь удержать за собой Реймсское архиепископство^[289], поспешил в Рим. Хотя он здесь очень мало, или даже ничего не сделал для достижения своей главной цели, но, благодаря своему блистательному уму и образованию, которыми он далеко оставлял за собой всех своих современников, ему удалось снискать расположение юного императора, который сделал его, как и Адельберта, одним из своих приближенных и скоро привязал к себе навсегда. Хотя из Рима Герберт и вернулся еще раз во Францию, но после смерти Гуго Капета (24 октября 996 г.), он покинул навсегда и Реймс, и Францию. Роберт, вступивший тогда в управление двадцатичетырехлетним юношей, был благодарным учеником Герберта, но Герберт не мог ждать от него никакой помощи по своему делу. Потому что, с одной стороны, Роберт и его весьма влиятельная мать Аделаида старались уступчивостью смягчить постоянное сопротивление каролингской партии, с другой стороны, Роберт, тотчас после своего вступления на престол, заключил брак, которому настойчиво противодействовал Герберт своими советами и в высшей степени раздражил тем молодого короля. Положение Герберта было безвыходное; к тому же и молодой Папа открыто и решительно высказывался против него; он не мог оставаться в Реймсе и не знал, где бы ему найти такое место, которое соответствовало бы его честолюбию и притязаниям на значение в свете. В такую пору явилось к нему то письмо, содержание которого вполне отвечало его задушевным желаниям, и скоро положило конец всем его заботам.

Письмо это было от императора Оттона III и заключало в себе настоятельное и весьма почтительное приглашение к его двору. Оттон писал: «Нам очень хотелось бы иметь при себе вас, достопочтеннейший и знаменитый муж, с тем, чтобы иметь возможность пользоваться обществом такого руководителя: вместе с тем и ваша высокая мудрость могла бы постоянно оказывать помощь нашему скудоумию. Говоря проще, мы решились обратиться к вам с просьбой, не можете ли вы принять на себя обучение нас разговору и письму, так как до сих пор мы были недостаточно образованны и в том, и в другом; кроме того, вашими верными советами вы помогли бы нам в делах государства. К этой просьбе, которой вы, конечно, не решитесь отвергнуть, мы присовокупляем желание, чтобы вы были беспощадны к нашей саксонской дикости, но зато постарались оживить и образовать в нас греческую утонченность, если хоть сколько- нибудь ее в нас окажется. Потому что, мы думаем, в нас можно открыть искорку стремления к науке, свойственного грекам, лишь бы только нашелся дельный человек, который сумел бы эту искорку раздуть. Раздуйте же ее могущественным пламенем своей науки и пробудите в нас, с Божьей помощью, дух греков, чтобы он ожил крепкой жизнью. Вместе с тем преподайте нам и математику, чтобы с ее помощью мы могли бы быть посвящены в тайны древней философии. Вот все, о чем мы покорно вас просим». Император, в виде шутки, прибавил к письму следующие стихи:

Не писал я в жизнь стихами,

И не думал быть поэтом;

Если ж я пойду на это,

Чтоб мне песни удалися,

То пришлю тебе я песен,

Сколько в Галлии героев.

Письмо это, служащее достопримечательным свидетельством о стремлении императора к образованию и его жажде знания, вместе с тем дает возможность подметить не весьма утешительное настроение его духа. Потомку Генриха I и Оттонов не следовало говорить о саксонской дикости и гордиться преимущественно своим греческим происхождением.

Герберт не заставил долго ждать ответа. Письмо находчивого философа было следующего содержания: «За вашу чрезвычайную доброту, которую вы мне оказываете, призывая к себе на службу, может быть, я не сумею заплатить действительными заслугами, и мне придется ограничиться одними только пожеланиями вам всех благ. Если слабая искорка знания и тлеет во мне, то ее разожгла единственно ваша слава; еще ваш знаменитый родитель питал ее, а в первый раз зажег ваш великий дед. Потому нельзя даже сказать, чтобы мы принесли вам жертву, если бы решились отказаться от епископства: мы тем самым только возвратим то, что получили от вас же. Еще менее возможно для нас дать вам что-нибудь, чего вы бы уже не имели или не могли помимо меня приобрести, как то доказывают ваши стремления благородные и вполне достойные вашего великого сана. Если бы вы сами не дошли до мысли, что математика заключает в себе основание всех вещей и что все можно из нее вывести, то не стремились бы с таким усердием познакомиться с ней научным образом; если бы ваш характер не был укреплен началами нравственной философии, то в ваших словах не отражалась бы так ясно скромность - эта охранительница всех добродетелей. И при этом не мог не обнаружиться ваш гений, дошедший до своего сознания и черпающий из самого себя и из источника греческой образованности то богатое красноречие, которого несомненные доказательства вы представили мне в своем письме. Действительно, это дело рук Божиих, когда является среди нас муж, грек по происхождению, римлянин по доставшейся ему в удел власти, и владеет сокровищами греческой и римской мудрости, как своим наследством. Итак, мы повинуемся вашему императорскому приказанию как в этом случае, так и во всем, что ваше божественное величие когда-нибудь нам повелит. И мы никогда не будем в состоянии отказаться от службы вам, потому что в целом мире не знаем ничего более величественного вашей власти».

Таким образом, весной 997 г. Герберт отправился в Саксонию к императорскому двору, где и нашел самый почетный прием у Оттона, готовившегося в то время к новой войне со славянами. А именно - император укреплял Арнебург на Эльбе, но, услышав о прибытии Герберта, немедленно передал эту крепость под начальство Гизи- лера, а сам поспешил в Магдебург. Там он предался ученым занятиям с Гербертом; в имперском городе собрались знаменитейшие ученые того времени, и диспуты их следовали друг за другом при дворе; сам Оттон находил особенное удовольствие предлагать ученым мужам замысловатые вопросы. Герберт приготовил в то время очень искусные солнечные часы, посредством которых он делал особенные астрономические наблюдения и которые еще впоследствии долго были предметом удивления. Тогда же он задумал написать ученое сочинение по предмету логики, которым впоследствии и занимался довольно долго, и по окончании посвятил свой труд юному императору, подавшему ему мысль к такому сочинению. В то же время он впервые начал наполнять ум молодого императора воспоминаниями древних римских времен, в которых он сам жил. Напрасно к нему приходили известия из Франции, что его присутствие там крайне необходимо и что, если он продолжит свое отсутствие, Арнульф будет восстановлен, а епископы, осудившие последнего, уже отрешены от должностей,- ничто на него не могло подействовать, и хотя он еще не решился отказаться от архиепископства, но отстранял всякое предложение возвратиться. Герберт наслаждался сознанием, что вполне преданный ему император служит добровольным орудием для его планов, и довольствовался удивлением, которое он возбуждал в окружающей его среде и дружбой императора, выражавшейся в богатых подарках. «Вы великолепно наделили меня великолепным Засбахом^[290],- пишет Герберт в своем письме, играя словами,- и вашему вечному владычеству я буду посвящать вечно свои услуги».

Но вскоре ученый круг, составившийся в Магдебурге, распался. Император должен был отправиться на войну со славянами, поразившими Гизилера при Арнебурге. Славяне должны были очистить левый берег Эльбы; но Оттон не возвращался более в Магдебург: дела призывали его в Италию, где его двоюродный брат, первый немецкий Папа, Григорий V, был изгнан из Рима Крес- ценцием. Император, явившись в Италию, в сопровождении Герберта, восстановил своего родственника, и в вознаграждение за то принудил Григория V дать Герберту епископство Равенну. После смерти же Григория V (999 г.) Оттон возвел Герберта на папский престол под именем Сильвестра II.

В феврале, когда умер Папа Григорий, императора не было в Риме: он находился на юге и путешествовал по святым местам, и именно по тем, которые навещал когда- то св. Адельберт. Прежде всего он посетил Монте-Кассино, потом через Капую и Бе- невент отправился в знаменитый монастырь святого Михаила на Монте-Гаргано. Он вступил в этот монастырь с босыми ногами и прожил там очень долго, предаваясь подвигам благочестия. На обратном пути, в марте, он еще раз зашел в Беневент, где, по тогдашним верованиям, должны были покоиться мощи святого апостола Варфоломея; ему хотелось приобретением этого сокровища особенным образом украсить церковь, построенную им в Риме, на острове р. Тибр, в честь святого Адельберта. Император просил у беневентинцев уступить ему святыню, и те не осмелились открыто отказать, но позволили себе прибегнуть к благочестивому обману, и вместо мощей св. апостола дали ему мощи св. Павла, епископа Нолы. На обратном пути император коснулся Гаэты с тем, чтобы посетить св. Нила, который жил со своей братией недалеко от города в бедных шалашах. Когда император увидел эти отшельнические кельи, он воскликнул: «Вот шалаши Израиля в пустыне; эти люди живут на свете как странники и знают, что здесь они не имеют постоянного местопребывания». Старец Нил со своими монахами вышел навстречу императору, соблюдая при этом все знаки уважения к нему; но юный император почтительно поклонился святому человеку и, поддерживая его, проводил обратно в монастырь, где у алтаря вместе с ним молился. Он настоятельно упрашивал Нила, чтобы тот вместе со своими монахами переселился в его пределы, и обещал дать самые богатые дары тому монастырю, которые он там построит; но к великой досаде братии Нил отказался от всего. При расставании император еще раз повторил свои просьбы и прибавил: «Требуй от меня, как от сына, всего, чего только хочешь, и я все для тебя исполню».- «Я ни о чем тебя не прошу,- отвечал Нил,- как только о спасении твоей души: потому что и ты также должен умереть и отдать отчет в твоих поступках». У императора полились слезы, он снял с головы свою корону и отдал ее в руки старику, который его благословил на прощание. Оттуда Оттон III отправился обратно в Рим, куда и прибыл в последних числах марта.

Оттон и в Риме продолжал предаваться подвигам благочестия. С одним из своих приближенных - с молодым епископом Вормским Франко, он тайно удалился в пещеру, находившуюся возле церкви св. Климента и оставался там в продолжение сорока дней, предаваясь беспрерывной молитве и постам. Летом ходил вместе с Папой в гористые окрестности; в июле опять несколько дней провел в Беневенте; а после того удалился на продолжительное время в окрестности Субиако, где некогда св. Бенедикт, в первый раз удалившись от света, скрывался в пещере и умерщвлял свою плоть. Император избрал себе место для жилища в монастыре, построенном над этой пещерой, именно на скале, под которой внизу пробивают себе путь мутные волны Те- вероны. И эта дикая, но в то же время весьма привлекательная местность до такой степени очаровала его, что ему захотелось увековечить там свою память, и он решился построить на том месте церковь, которая должна была быть посвящена архангелу Михаилу и вместе с ним опять святому Адельберту.

С этого времени Оттон начал к своему титулу прибавлять слова «раб апостолов» и «раб Иисуса Христа» и продолжал по-прежнему свои аскетические подвиги. До нас дошло несколько документов от 1000 г., и в них весьма отчетливо характеризуется весь образ действий этого молодого властителя, изображавшего своей личностью вместе и императора, и монаха. Казалось, что Оттон III как будто для того был создан, чтобы служить слепым орудием иерархии, которая успела сделать и без того большой успех усилиями такого Папы, каким был Григорий V, и под руководством такого вождя, который после смерти его овладел папским престолом. Никто из современников не мог выдержать даже отдаленного сравнения с Сильвестром II по его уму, познаниям и предусмотрительности. Но все это только казалось, потому что на самом деле религиозное настроение императора гораздо более коренилось в мистических воззрениях Нила, Ромуальда и монахов монастыря св. Бонифация, чем в честолюбивых иерархических притязаниях конгрегации Клюни. И при этом душу Оттона наполняли идеи совершенно другого рода, которые еще менее были благоприятны развитию сильной иерархической власти. Его глаз был более обращен к земным делам, чем того можно было ждать, судя по его наклонности к аскетизму. Мы имеем в руках доказательства, что Оттон именно в то самое время занят был величайшими планами для расширения своего владычества и возвышения своего императорского значения; что он всеми силами стремился к тому, чтобы восстановить всемирную монархию, в смысле последних времен Римской империи.

Западная Римская империя, восстановленная Карлом Великим и Оттоном I, не представляла никакой внутренней прочной связи, и даже земли, непосредственно подчиненные императору, держались вместе только одной его личностью. Планы Оттона II относительно более тесного соединения доставшихся ему в наследство государств, как по эту, так и по ту сторону Альп, были уничтожены его ранней смертью. Весьма естественно, что юный, пылкий и честолюбивый его сын должен был приняться за продолжение дела, начатого отцом. И в самом деле, Оттон III во время своего второго пребывания в Италии беспрестанно стремился к достижению этой цели. Италия все еще была разъединена, и ломбардские провинции существовали отдельно от римских. Эдикт, изданный императором в Павии, в первый раз рассматривает всю Италию как одно целое государство. Но Оттон не ограничивался и этим: сливая Италию в одно целое, он хотел точно так же уничтожить различие между Италией и Германией. Такая задача могла в нем естественно возникнуть из самого положения императора, но тем не менее для немцев было величайшим несчастьем то, что этот даровитый государь едва осознал свое назначение, как почувствовал себя более греком, чем немцем, смотрел свысока на саксонскую дикость и все свои помыслы обращал к более развитой культуре Восточной Римской империи, как к своему идеалу. Его планы потеряли всякую связь с национальной почвой, на которой выросло дело его отцов: ему казалось, что он как император прежде всего государь Римский, и в актах, вопреки обычаю своих предшественников, стал употреблять более полный титул: «Император римлян», вместо прежнего простого императорского титула. «Грек по рождению, римлянин по переданной ему власти», он дошел до самых универсальных воззрений на значение своего государства и своего императорского положения. Его мысли ни разу не остановились на монархии Карла Великого; он, стремясь в фантастическом полете по широким пространствам времени, останавливался только на всемирной монархии древних римских императоров и на большом обломке их владычества, сохранившемся в Византии. Восстановление Римской империи на Западе - вот была единственная мысль, на которой сосредоточились все планы императора, как на главной их цели.

Кто может так глубоко проникнуть в душу человека, чтобы проследить в ней все развитие ее сокровенных помыслов? Однако не подлежит никакому сомнению, что француз Герберт самым существенным образом культивировал в Оттоне идею о восстановлении Римской империи. Никто, в продолжение долгого времени до Герберта и после него, не был до такой степени проникнут духом римской древности; в письмах его, дошедших до нас, скорее видишь писателя в тоге древних римлян, чем в рясе монаха. Потому нисколько не удивительно, что у Герберта так часто смешивались идеи классического времени с воззрениями христианскими, понятия языческих императоров об империи с преданиями франкской теократии Карла Великого. И тем же, чем была наполнена его собственная душа, Герберт питал ум и сердце своего царственного питомца, который так охотно ему предался. Нередко Герберт мог смотреть на себя и Оттона, как на Аристотеля и нового Александра.

В походе Оттона в Италию Герберт был нераздельным спутником императора. Какими идеями он наполнял его душу, видно из его же слов, которые он высказывает в посвящении императору своего сочинения. «Я это написал,- говорил он,- с тем, чтобы Италия не думала, что в императорских палатах вымерла вся образованность, и чтобы Греция не могла кичиться мудростью своих властителей. Эта страна уверена, что ей досталось в удел все могущество Римской империи, но она ошибается; мы имеем богатую и плодородную Италию, мы владеем воинственной Галлией и Германией; нам служат скифские ратники, а прежде всего мы имеем тебя, о великий император; ты происходишь от греческой крови и превышаешь могуществом греков; ты владеешь Римом по праву наследства и превосходишь умом и красноречием греков и римлян».

С того времени все помыслы Оттона III были устремлены к возобновлению военной славы Рима; он хотел окружить весь трон блеском Греческой империи и вместе с тем восстановить всемирное христианское государство, подражая Карлу Великому; те воззрения, которыми он проникался, были настолько же величественны, насколько неясны и мечтательны. Сенат Древнего Рима и его мудрость, триумфы и торжественные победы Траяна и Марка Аврелия, константинопольский двор с его полуантичной, полувосточной пышностью - вот заколдованные круги, в которых безвыходно вращались мысли фанатичного юноши; едва он выходил из них даже среди самых строгих подвигов аскетизма. Потому не нужно думать, чтобы его путешествия по святым местам были предпринимаемы исключительно ради благочестия; если всмотреться в них ближе, то нельзя не открыть их политического значения. Путешествие к Мон- те-Гаргано, кроме религиозных целей, вело также императора в Капую и Беневент, два самых важных города в его южных владениях, где он до того ни разу еще не был; кроме того, оно приближало его к границам Греческой империи, где представлялся удобный случай близко наблюдать за тем, что делается в Апулии. Факты подтверждают такую догадку: пилигримство императора сопровождалось постоянно движением войск. Даже после тяжких подвигов покаяния на Субиако император немедленно отправился вместе с Папой в монастырь Фарса, где они имели замечательное совещание с Гуго, маркграфом Тусции; их совещание имело целью, как император сам высказывается в одном из писем, «восстановление республики». Мы не знаем принятых там решений, но мы имеем возможность в главных чертах изобразить, что подразумевал Оттон под восстановлением Римской республики, и как он задумал устроить свое государство.

Прежде всего «златой Рим» должен был опять сделаться первым городом империи, столицей императора и центром всего света. Император избрал место для своего трона не в развалинах старого императорского дворца на Палатине (хотя и он употреблялся при торжественных случаях), но на Авентине, который, круто возвышаясь над Тибром, предоставляет свободный вид на город, широко расстилающийся по обеим сторонам реки. Теперь Авентин имеет образ печальной пустыни, и только несколько монастырей, широкие развалины и обширные сады покрывают его возвышенность: на его улицах редко можно встретить человеческое лицо; в X столетии это была самая населенная часть города; там находились укрепленные замки рядом с монастырскими и церковными зданиями; там некогда Альберт имел свою крепость, и там же стоял монастырь св. Бонифация; Оттон избрал себе это место для резиденции.

Как ни велика была на самом деле разница между древним императорским замком на Босфоре и второпях отстроенным дворцом на Авентине, но Оттон III окружил себя там той же натянутой пышностью и тем же исстари заведенным церемониалом, который господствовал при дворе восточного императора. Он появлялся в странном и оригинальном костюме; то он закутывался в плащ, разрисованный сценами из Апокалипсиса; то надевал платье, на котором были вышиты изображения животных; все, до самых перчаток, было строго определено и подведено под правило. Он принимал пищу на возвышенном столе, отдельно от придворных. Доступ к нему совершался торжественным образом: он имел притязание на то, чтобы его окружающие относились к нему с глубочайшим благоговением, его приветствовали торжественными словами, не имевшими почти никакого значения. Он требовал, чтобы обращающиеся к нему с речью называли его «Император всех императоров», и сам придавал себе, по обычаю древних цезарей, громкие титулы, составленные из имен народов, подчиненных его скипетру; его называли «Саксонский, Римский и Итальянский», и сам он называл себя теми же именами. Его окружала бесконечная толпа придворных, государственных и военных чиновников. Тени римских консулов и римского сената были вызваны из мрака забвения. Военное расписание чинов, господствовавшее в Константинополе, было введено также и в Риме: magistri и comites imperialis militiae и palatii imperialis (начальники императорских войск и императорской стражи), protospatharii (императорские полковники), praefectus navalis (адмирал флота, которого на самом деле и не существовало) и т. д. Сверх того, древние названия, происходившие от двора франкских королей, были заменены новыми, заимствованными у константинопольского двора: императорские камергеры обратились в вестиа- риев и протовестиариев; капелланы назывались логофетами, а канцлер - архилогофетом. Одним словом, саксонский двор готовился к маскараду, и действительно, вся эта пышность также скоро исчезла, как проходит веселая ночь карнавала.

Хотя притязания императора произвели неудовольствие в римлянах и даже вооружили против него Сильвестра II, но римляне были слабы для сопротивления, а Папа сознавал, что в конце концов дело империи есть вместе и дело папства, и потому продолжал идти с ним рука об руку, увлекая его планами колоссальных размеров и вместе с ним увлекаясь сам.

Нет никакого сомнения, что мысль освободить Гроб Господень, осуществленная сто лет спустя, родилась первоначально в голове Герберта. Но в ту эпоху не было еще возможности выполнить такие отдаленные планы, а между тем падение язычества в Северо-Восточной Европе указывало императору и Папе на более верную и близкую добычу.

На этот-то пункт Оттон и Сильвестр обратили все свое внимание, воодушевленные новым планом, заменявшим для них Крестовый поход. Их взоры обратились на Польшу, куда указывала дорогу мученическая смерть Адельберта. Герцог Болеслав, отличавшийся героическим духом, казался им именно таким человеком, который может осуществить самые смелые желания Рима.

Гауденций, сводный брат Адельберта, и священник Бенедикт, единственные свидетели смерти Адельберта, возвратились около этого времени в Рим и были избраны орудиями к тому, чтобы Польшу обратить в Римскую провинцию. Папа посвятил Гау- денция в архиепископы; его епископство должно было сделаться метрополией Польской церкви, поставленной под покровительство св. Адельберта. В то же самое время в монастыре св. Бонифация, по воле императора, было составлено жизнеописание Адельберта, другом последнего, Иоанном Канапарием; Папа придал этому сочинению церковный авторитет. Только тогда впервые Рим начал от себя причислять к лику святых и изъявлять притязания на то, чтобы такие канонизации имели значение для всей церкви. Первый, канонизированный таким образом (в 993 г.), был немецкий епископ Ульрик, второй же - богемец Адельберт. Вместе с тем император усердно продолжал постройку церкви Адельбер- та на острове р. Тибр, а сам готовился к переходу через Альпы, чтобы иметь возможность совершить путешествие к гробу Адельберта и учредить новое архиепископство в Польше.

Около половины декабря 999 г. Оттон оставил Рим и отправился в Равенну, где он отпраздновал Рождество Христово. Напрасно Папа старался задержать его в Италии. На его настоятельное письмо Оттон отвечал, что он не может дольше переносить климата Италии и должен отправиться в Германию, но что, несмотря на эту разлуку, духом он постоянно будет близок к Папе, защиту которого он поручил итальянским князьям и назначил своим наместником Гуго, маркграфа Тусции. Папа должен был подчиниться, и император в сопровождении римского патриция Циацо и многих других римских вельмож, а также папского архидьякона и многих кардиналов, в январе 1000 г. отправился за Альпы.

Geschichte der deutschen Kaiserzeit. I, с.

672-726.