Ф. Лоран СОСТОЯНИЕ ЗАПАДНОЙ ЦЕРКВИ В XI в. ХАРАКТЕР РЕФОРМЫ И БОРЬБЫ ГРИГОРИЯ VII СО СВЕТСКОЙ ВЛАСТЬЮ (в 1860 г.)

Призвание церкви и ее господство основаны на власти духовной. Чтобы такое призвание было выполнено на деле, чтобы цер-

ковь имела действительную власть над умами, необходимо, чтобы она осуществила в себе ту идею, на которой покоится ее власть; необходимо, чтобы она жила духом и идеалом христианства; говоря современным языком, она должна оправдать свое господство высокой нравственностью и образованностью своих членов.

Ф. ЛОРАН (F. LAURENT). Этот историк был профессором в Гентском университете в Бельгии. Он составил себе известность обширным трудом, который называется «Histoire du droit des gens et de relations internationales» («История народных прав и международных отношений»). «La Papaute et l’empire», то есть «Папство и империя», откуда заимствовано нами извлечение, составляет шестой том того труда.

с варварским обществом; невежество шло рука об руку с развратом. Униженная, загрубелая, могла ли церковь называться духовной властью! Еще несколько шагов по этой же дороге, и образованию угрожала бы важная опасность. Чтобы убедиться в том, рассмотрим подробности церковного быта в XI в.; власть духовная представится нам в полном разложении. Картина того объяснит нам и задачу Григория VII. Он нашел церковь в развалинах и насильно возвратил ее к христианскому идеалу, обеспечив при этом власть пап; и нельзя не сознаваться, что, спасая церковь, он вместе с тем спасал и цивилизацию.

Со времени вторжения варваров и до XI в. церковь была в зависимости от государства. Это время было эпохой насилия; церковь нуждалась во внешней опоре и искала покровительства королей; но кто покровительствует, тот и властвует; духовная власть подчинилась государству: Карл Великий был и Папой, и императором. Распадение Каролингской монархии не принесло пользы церкви; среди анархии, предшествовавшей феодализму, она была жертвой сильного. В феодальную эпоху она испытала иерархическую зависимость, бывшую условием владения землей. Назначение епископов делалось королями в противность канонам, предоставлявшим свободу избрания клиру и мирянам. В одной хронике рассказывается, что Оттон Великий, когда пришло известие об епископской вакансии, видел сон, по которому ему следовало назначить епископом первого, кто ему утром попадется навстречу; император доверял более подобному способу назначения, нежели каноническому избранию, хотя, впрочем, встав, он пошел по направлению к аббатству, чтобы иметь более вероятности встретить духовное лицо (Титмар Мер- зебургский, II, 17). Благочестивый Генрих II несколько раз уничтожал избрания, производимые капитулами, и назначал епископов по своему выбору. Генрих III возводил и низводил пап и распоряжался епископства- ми наравне с графствами. Во Франции и Англии осталась одна тень выборов, но жалобы церковных писателей доказывают, что и там, как в Германии, епископы достигали своих престолов неправильными путями. Зло было всеобщее, потому что корень его существовал везде: епископство рассматривалось, как феод, которым короли и сильные бароны считали себя вправе распоряжаться.

В феодальную эпоху зависимость духовной власти была облечена даже в легальную форму. Епископы перед посвящением получали от короля инвеституру (облечение): король вручал им жезл, символ пастырской власти, и кольцо, знак внутренней связи пастыря со своим стадом. Епископы и аббаты были членами феодальной аристократии; они пользовались правами графов и несли потому их обязанности; и те, и другие были вассалами короля и должны были давать одинаковую присягу... Вот свидетельства современников, которые дадут нам понятие, к чему должен был привести такой порядок вещей во Франции, Италии, Германии и Англии.

Монах Глабер (XI в.) говорит так о церкви во Франции: «Наши короли, которым следовало бы избирать для служения св. религии лица, самые способные к такой должности, считают более достойными для управления душами тех, от которых они ожидают наибольших подарков... Сделавшись епископами, такие корыстные люди дают полную свободу своей жадности, стараются только об удовлетворении ее и поклоняются ей, как идолу» (Hist. II, 6)...

В Германии в малолетство Генриха IV церковь находилась в руках его опекунов. Честолюбие и жадность потеряли всякий стыд; продажа духовных должностей делалась с публичного торга... Если аббатство становилось вакантным, то ему назначали цену во дворце; потом являлись монахи и надбавляли цену друг перед другом: «Они сулили,- говорит летописец Ламберт (Annal. ad a. 1071, у Pertz, V, 189),- золотые горы; продавец не смел и думать о том, что ему предлагал иногда покупатель. Мир спрашивал с изумлением, откуда текут реки богатств, каким образом сокровищницы Креза попались в руки людей, которым закон не позволял считать даже одежды своей собственностью» (см. ниже). В летописях Ламберта изображено постыдное зрелище, которое представилось князьям и королю при избрании Фульдского аббата. Ученый анналист восклицает вместе с Цицероном: «О, времена, о, нравы!» Он повторяет слова Даниила: «О, отвращение, о, позор!»^[381].

В Италии было еще хуже. Все церковные должности были продажны, как товар на рынке: не было ни одного места, незапятнанного симонией. Лев IX хотел удалить купивших свои должности; ему отвечали, что церкви останутся без пастырей. Но и сам св. престол был продажным. Бенедикт IX предлагал публично продать свое место тому, кто может заплатить; продавец посвятил сам покупателя и вышел из Лате- рана. Но получив деньги, Бенедикт воспользовался ими, чтобы удержаться в Риме. Между тем, враги его избрали третьего Папу. Тем не кончился еще скандал: никто не имел силы одержать верх над двумя противниками, и Бенедикт напал на счастливую мысль приступить к обоюдной сделке: к чему спорить об исключительном владении престолом, доходов с которого может хватить на всех троих? Так, в 1045 г. явилось три папы, вследствие той неслыханной сделки...

Беспредельность зла вызвала сильную реакцию. Императоры, верные своему признанию быть защитниками церкви, взяли на себя инициативу реформы. Генрих III привел в порядок избрание пап; но до вступления Григория VII симония продолжалась. Усилия Климента и Льва относились к частным случаям, но корень зла существовал: именно феодальный характер епископства. Нужны были сильные меры: Григорий VII попытался запретить королям раздавать инвеституру.

Зависимость церкви должна была развращать духовную власть в самой ее сущности. Епископы и аббаты шли за королем на поля битвы вместе с прочими баронами. В XI в. военная служба сделалась неоспоримой их обязанностью; сами папы призывали епископов в лагерь, как на собор. Прелаты бились и командовали полками; воинские подвиги делали их знаменитыми; быть хорошим воином значило то же, что быть хорошим пастырем: bonus miles et optimus pastor, говорит Титмар (V, 23) об одном духовном лице...

Епископы и аббаты не довольствовались отправлением феодальных обязанностей, но и сами объявляли войну, мстя за обиды, распространяя территорию и даже поддерживая свои духовные права. «Это не епископы,- восклицает один из современников,- а тираны, окруженные войском; с руками, запятнанными неприятельской кровью, они приступают к совершению таинств»...

Церковь призвана господствовать над светским обществом; но всякая власть должна быть оправдана нравственным и умственным превосходством своих органов. Но чем стояло выше духовенство XI в. над светским обществом? Оно, по выражению одного современника, отличалось от него только тем, что брило бороду. Архиепископ Вероны, собрав своих подчиненных, имел случай заметить, что присутствующие не знали Символа веры. Кардинал Дамиан (современник Григория VII) утверждает, что священники сами не понимают того, что читают, и едва могут разбирать писаное. Невежество встречалось часто и на епископском престоле. Епископ Бамберга был низложен Папой за симонию: молодой клерик подал низложенному псалтырь и сказал: «Если ты можешь понять эти строки, не говорю, объяснить их мистическое и аллегорическое значение, но только перевести слово в слово, то я буду считать тебя оправданным от взведенных на тебя преступлений и объявлю достойным епископского сана» (Ламберт. Annal. ad. a. 1075, у Pertz, V, 211). Епископ не мог воспользоваться таким способом оправдания.

Приверженцы слепые старины с сожалением говорят о веках невинного невежества; они полагают, что чистота нравов была уделом того блаженного времени, как будто бы истинная мораль может встретиться там, где разум блуждает во мраке. В XI в. невежество было крайнее, а разврат нравов доходил до того, что в наше время нельзя без оскорбления чувства стыдливости рассказывать о деяниях тех, которые должны были служить образцом чистой жизни, как избранники Господа... Но разврат нигде не был так отвратителен, как у самого подножия папского престола. Женщины делали папами своих любовников или детей, прижитых в распутстве. Лиутпранд представляет живую картину состояния папской власти в X в.^[382]...

Но корень всего зла таился в рабстве церкви; надобно было оторвать ее от такого общества, каким оно было в XI в. В этом- то и состояла задача церковной реформы, предпринятой Григорием VII...

Никогда еще столь трудная и столь высокая задача не возлагалась на одного человека. В древности, когда церкви угрожала опасность со стороны арианства, св. Афанасию приходилось бороться с мнениями теологическими или философскими. Григорию предстояло вести войну с самыми необузданными страстями, соединенными с самым живым интересом. Для основания духовной власти следовало реформировать церковь и сделать ее независимой от государства. Первое предприятие ставило Папу в оппозицию с епископством и вообще с духовенством; второе - со светской властью. Один человек должен был выдержать борьбу с целым миром. Он не обманывал себя относительно громадности задачи и вот каким образом выражал свои взгляды на окружающий порядок вещей:

«Князья и сильные мира сего потеряли всякое уважение к церкви; они обращаются с ней, как с негодной рабой. Даже те, которые стоят при кормиле церковного управления, забыли Божеский закон, упустив из виду свои обязанности в отношении к Богу и вверенной им пастве. Что станется с народом, покинутым своими пастырями? Не будет узды, которая направила бы его на путь правды; даже те, которые должны служить ему примером, представят собой образчики распутства» (Epist. I, 42)... «Пробегая мыслью по странам Запада, от севера до юга, я с трудом могу найти епископа, который законно достиг своего звания, вел бы христианскую жизнь и управлял бы народом с любовью ко Христу. Я напрасно искал бы между королями одного, который предпочел бы воздавать честь Богу, а не самому себе, быть справедливым, вместо того, чтобы быть корыстным... Тем же, среди которых я живу, римлянам, ломбардам, норманнам, я говорю каждый день, что они хуже евреев и язычников» (Epist. II, 49)...

Григорий стремится привести людей к вечной жизни; будучи монахом до вступления на престол, он черпал в монашеской жизни идеал всякой другой жизни и говорил королям и вельможам: «Место нашего здешнего обитания не наше жилище; истинное наше жилище в будущей жизни, которую мы должны искать в Боге. Разве вы не видите каждый день, как жизнь смертных хрупка и эфемерна, как надежды людей тщетны и обманчивы... Подумайте, что, выйдя из этого мира, вы обратитесь в прах и тление; подумайте, что вам придется отдать строгий отчет в ваших делах и приготовьтесь к будущим опасностям. Употребите ваше оружие, ваши богатства, вашу власть на служение вечному царю. Управляйте так, чтобы ваша любовь к правде и истине сделалась приятной жертвой Всемогущему. Тогда он вас спасет из рук смерти, он заменит ваши временные почести вечной славой в царстве, где блаженство бесконечно, почесть без сожаления, достоинство несравненно» (Epist. IV, 28, ad Hispa- nos).

Сравните этот христианский спиритуализм с действительной жизнью XI в., представьте себе обязанности Папы, как главы церкви, и тогда убедитесь, что борьба Григория со своим временем была неизбежной. Чтобы бороться с железным веком, надобно самому быть железным, и Григорий был человек необыкновенной энергии и силы. Впрочем, и он был знаком с внутренними страданиями, несморя на всю свою твердость и крепость, за которую его друг Дамиан называет «святым сатаной» (Dam., Epist. I, 16). Едва вступив на престол св. Петра, Григорий восклицает: «Я выступил в море, и бури меня охватили... Страх и трепет овладевают душой, мрак потемняет мой ум». Еще до того времени он был душой папского престола и имел ясные идеи о церковной реформе; он видел необходимость отделение церкви от государства. Но кто не пришел бы в ужас накануне такой борьбы? Между тем действительность превзошла все опасения. Папа писал Одилону, аббату Клюни, своему первому другу: «Я часто просил Христа взять меня из этого мира или дозволить, чтобы моя жизнь была полезной нашей общей матери; между тем, Он не избавил меня от тревог, а жизнь моя не была полезна настолько, насколько я рассчитывал» (Epist. II, 49)...

Подобные внутренние муки великих людей Средних веков, в особенности же Григория, этого великого из великих, внушают чувство глубокого прискорбия. Тот Иисус Христос, каким представлял его Папа, не был словом Божиим; Папа сам не был его органом; духовная власть, как он хотел ее устроить и за которую боролся всю жизнь, не была Божеским учреждением... Но несмотря на все его заблуждения, в них преобладает сильное чувство, это именно сознание права и обязанности, твердая воля поставить людей на путь Божий, то есть путь правды и добра. Потому не будем отчаиваться, видя ошибки, затемнявшие лучшие умы прошедшего времени; они не препятствуют им остаться великими. Будем иметь перед собой идеал будущего и постараемся не уклониться от него сознательно: это единственное заблуждение, которого потомство не простит.

Печать Генриха I Французского (1031-1060 гг.)

Реформа церкви, предложенная Григорием VII, была встречена в обществе как гибельное нововведение, несмотря на то, что симония и конкубинатство духовенства были преследуемы издавна соборами, папами и королями. Духовенство чувствовало, что оно имеет во главе своей человека с железной волей, который не ограничится словами, угрозами и исполнит то, что предпишет. Декреты Григория имели большую важность: короли и бароны располагали аббатствами и епископствами; они их продавали и раздавали. Папа кладет предел постыдной торговле: одни клерики получат церковные места, и не по своим связям, богатству или влиянию, а по святости жизни. Нужно, чтобы они отказались даже от законных чувств семьянина: все их существование должно быть рядом самоотвержения. И с такими-то требованиями Папа обратился к варварскому духовенству, жившему в беспорядках и сплетенному с обществом мирян, от которого его хотят оторвать. Предприятие было неслыханное: легче было проповедовать ангельскую жизнь в аду. На самом деле, едва декрет был обнародован, как он вызвал страшное негодование. Вот, что говорит один из лучших средневековых историков, современник и приверженец Григория VII: «Все духовенство восстало против декрета, объявляя его очевидной ересью, противной словам Спасителя и апостолов. Григорий, говорило духовенство, хочет принудить нас жить по подобию ангелов, но, противясь закону природы, он спускает с цепи всякую мерзость и распутство» (Ламберт, Annal. ad. a. 1074, у Pertz, V, 218)...

Епископ Пассауский, осмелившийся объявить декрет Григория VII, был бы разорван на куски, если бы его не спасли от ярости духовенства светские бароны. В Констанце сам епископ принял сторону конкубината... Еще хуже того было во Франции: весь собор восстал против Папы; епископы, аббаты, собравшиеся в Париже, объявили почти единогласно, что не следует повиноваться новому декрету, что он противен разуму, потому что противен природе. Один человек осмелился поддержать св. престол, это - Галтерий (Готье), аббат Понтоаза; но все поднялись против несчастного монаха, выгнали его из собора; волочили по городу, били, плевали, и он спас жизнь благодаря вмешательству светских лиц...

Одним словом вся церковь восстала против своего главы и отвергла реформу Григория. Каким образом мог бы Григорий восторжествовать над подобной оппозицией? Он обратился к совести мирян. Декреты, запрещавшие брак духовенству и осуждавшие симонию, запрещали верным слушать обедню, которую могли служить духовные, державшиеся конкубинатства и симонии: «Их благословение обратится в проклятие, их молитва - грех», как Бог сказал устами пророка: «Я прокляну ваши благословения». Григорий, следовательно, ожидал сопротивлений, и потому хотел заставить глухих к голосу долга уступить народному гласу. Такое обращение к мирянам против клера было делом неслыханным; оно вооружало их против помазанников Божиих и подчинило пастырей своему стаду. Но для церкви дело шло о том, быть или не быть: «Лучше,- говорил Григорий,- восстановить правду Божию новыми средствами, нежели погубить душу людей».

Григорий не ошибся, рассчитывая на народ против духовенства... Все христианство восстало против тех, которые, презирая св. престол, Богом продавали и покупали святыню, пятная ее своим развратом. Народ изгонял священников из церквей и преследовал их оскорблениями и побоями. Увлечения были неизбежны в эпоху варварства; многих увечили, многие погибали среди мучений. Епископы горько упрекали Григория за его обращение к страстям толпы, и надобно сознаться, что Папа подобным обращением вызвал на сцену силу, малоблагоприятную церкви, силу демократическую. Страсти, раз возбужденные, не остановятся перед чертой, которую захотел бы провести тот, который их возбудил. От презрения к духовенству до презрения ко всей церкви было не больше одного шага...

Потому новейшие протестантские историки, не принимая в соображение различия нашего времени от XI в., напрасно рукоплещут оппозиции, которую встретил декрет Григория о безбрачии духовенства. Положение вещей в ту эпоху было таково, что если бы Григорий претерпел неудачу, то это было бы ударом для всей церкви. Перенесемся в XI в. Феодализм начинает укореняться: все должности, обязанности, права делаются наследственными; все стремится к этому неудержимо и увлекает за собой целое общество, начиная от больших феодов до самых скромных должностей. Каким образом могла бы церковь не подчиниться закону, который определял все земные отношения в течение веков? Она спаслась от всеобщего потока именно законом безбрачия. До Григория уже случалось, что женатые священники передавали свое достоинство и приход своим детям... Что могло бы произойти, если бы брак был признан нормой для духовенства? Духовенство сделалось бы наследственным, епископства и приходы обратились бы в феодальные владения, явились бы священники, епископы, Папы, получившие свое звание по наследству. Чем сделалась бы церковь? Кастой!

Но говорить таким образом, не значит ли защищать безбрачие духовенства и утверждать его необходимость для всякой религии, для всякой церкви? Безбрачие было жизненной силой для духовной власти, которую хотел создать Григорий VII; но его идея духовной власти страдала уже в своей сущности, ломая природу человека и разделяя то, что неразделимо, то есть душу и тело. Потому безбрачие могло иметь значение настолько, насколько имел значение принцип, из которого оно развилось; такая же духовная власть, какая нужна была Григорию для известной цели, могла быть только временным явлением; то же должно сказать и о безбрачии: оно могло быть необходимым для церкви только в такую эпоху, когда было необходимо разлучить клерика с окружающим его миром.

Если безбрачие отторгало духовенство от мирского общества, то для него оставалась еще одна связь - инвеститура, связь с государством. Обычай инвеституры восходит к первым временам утверждения франков в Галлии. До Григория Папы не протестовали против права королей облекать (investire) епископов и аббатов в известные права и привилегии, связанные с их должностями, как поземельных собственников. Григорий с удивительной смелостью хотел прервать эту связь: он запретил духовным принимать инвеституру из рук императора, королей или других светских лиц^[383]. Но Папа не оспаривал обязанностей верности и службы, которые лежали на епископах как на поземельных собственниках: «Что же касается до службы и верности королю, то мы не намерены ей противиться и препятствовать» (Epist. V, 5). Почему же Григорий начал упорную и кровавую борьбу за инвеституру? На соборе 1078 г. он объявил, что инвеститура ведет церковь к погибели, что для спасения церкви он запрещает инвеституру... Инвеститура открывала двери симонии; она служила предлогом облечь ее в законную форму и отдавала церковь в светские руки... Вот почему Григорий напал на инвеституру. С его точки зрения, он требовал самого естественного дела: «Я не хочу ничего нового, и то, чего я домогаюсь, не моя выдумка» (Epist. V, 5). Но в действительности декрет Григория был целой революцией. А потому он и произвел ряд войн, раздиравших Германию и Испанию и вынудивших пап прибегнуть к сделке и уступкам.

Запрещение инвеституры направлялось на разрушение всякой феодальной связи, всякой зависимости между церковью и мирянами. Если декреты Григория оставляют сомнение относительно его намерений, то декреты его преемников ясно говорят о цели, преследуемой папизмом. Урбан II издавал декрет за декретом с запрещением духовным давать ленную присягу светским лицам и что-нибудь получать от них; он желал лишить государство всякого права на церковь. Но что такое было государство и церковь в XI в.? Церкви принадлежали три- четыре государства, само же государство было разбито на мелкие феоды, в которых отношения гражданина к государству заменились отношениями вассала к сузерену. Освободить церковь от подобных отношений - значило бы объявить церковь отдельным целым, без всякой связи с государством, но удерживающим за собой большую часть земли. На кого перешло бы то влияние, которое учреждалось до того времени инвеститурой? На Папу. Запретить инвеституру, значило сказать императору и королям: «Папа будет назначать епископов и аббатов без вашего вмешательства и, следовательно, распорядится вашей землей; назначенные им будут его вассалами, что не помешает им занимать первое место в аристократии, тяготеющей над вами. Епископы и аббаты будут пользоваться одинаковыми правами с графами и всеми привилегиями верховной власти, но они не будут зависеть от вас и дадут присягу в верности Папе». Не значило ли бы это передать всех королей и императоров в руки Папе? Могла ли светская власть согласиться на такое самоубийство...

Из ближайших преемников Григория VII нашелся один, который, будучи проникнут чистыми христианскими идеями самоотвер-

Печать Филиппа I Французского (1060-1108 гг.)

жения, хотел, не обращая внимания на историческое положение дел, отказаться от временных богатств и возвратить их светской власти. Это был Пасхалий II (1099— 1118 гг.). Он с грустью смотрел на епископство и аббатов, поглощенных мирскими заботами: «Служители Божии,- говорил он,- сделались служителями придворными; они получают от королей графства, герцогства, города, замки и все права верховной власти. Между тем Божественный Закон запрещает духовным вмешиваться в мирские дела, каноны не дозволяют им носить оружие и участвовать в произнесении судебных приговоров. Для епископов и аббатов наступает время возвратиться к своим церквам; пусть они сложат с себя гражданские должности и позаботятся о спасении людей, ибо им предстоит отдать отчет за души, вверенные их попечению» (Epist., 22 ad Heinricum V Imper.). Папа считал церковное имущество бременем: он готов был возвратить его императору, если тот согласится признать свободу церкви. Но Пасхалий остался один со своим мнением. Епископы не желали приобретать независимость такой ценой: они обвиняли Папу в святотатстве, так как он замышлял отдать императору подаренное церкви, что не могло иметь другого назначения, и заявили, что они пожертвуют скорее жизнью, нежели своими бенефициями. Напрасно Пасхалий напоминает им об евангельских началах, учении св. отцов; епископы оставались непоколебимыми; они пошли далее и обвинили Папу в ереси. Вследствие такой оппозиции трактат не состоялся.

Действительно, при тогдашнем порядке вещей идеи Пасхалия была великодушной утопией: церковь для управления обществом XI столетия нуждалась в действительной силе, а в Средние века сила была связана с поземельным владением; отказаться от влияния через землю - значило в то время отказаться от всякого влияния. Таким образом, церковь увидела себя в противоречии: она искала независимости, как условия своей святости и власти, с другой же стороны, получить независимость можно было, отказавшись от имущества и поставив себя тем в опасное положение, когда в обществе господствовала одна грубая сила. Личный и общий интересы согласовывались с предложением Пасхалия. Церковь не желала свободы под условием нищеты, и по тому времени была права; но, удержав за собой поземельную собственность, она должна была смягчить притязания Григория VII и удержать за собой землю не иначе, как под условием остаться в феодальной иерархии. Таков был смысл Вормского конкордата (1122 г.), которым приостановлена была борьба, начатая Гильдебрандом. Император по этому договору отказался от инвеституры кольцом и посохом, предоставив делать свободный выбор, хотя в своем присутствии; избранный получал от него скипетр в знак тех обязанностей, которые налагаются на него по феодальному праву.

Папа Каликст II, заключивший конкордат, воздал хвалу Богу, который в бесконечной своей благости смягчил сердце короля Генриха V; церковь торжествовала мир, дарованный христианству. Но истинные ревнители осуждали конкордат, и даже многие упорно отказывались от всякой ленной присяги в верности; они говорили, что такая присяга есть преступление, потому что она принуждала класть руки помазанников в руки, обагренные кровью. Эти ревнители были правы, не разделяя всеобщей радости, потому что Вормский конкордат был отступлением от системы Григория VII... Конкордат утверждал политическую зависимость духовенства; он предоставлял империи огромное влияние на судьбу церкви, и выборы, делаемые в присутствии императора, не могли быть еще свободными. Отчего же папизм согласился на такую сделку? Только потому, что Каликст должен был уступить силе обстоятельств. В духовной реформе Григорий нашел опору в мирянах; он переломил упорство епископов и духовенства, подняв на них массы. Но в вопросе об инвеституре задеты были интересы светского общества, и папство должно было уступить такой огромной оппозиции. Папы не могли бороться с общественным мнением, потому что на нем только и покоился их нравственный перевес...

Историки обыкновенно называют борьбу императора Генриха IV с Григорием VII Гильдебрандом войной за инвеституру, то есть за право назначения и утверждения лиц на духовные места, но, собственно говоря, инвеститура и симония (продажа духовных мест) послужили только поводом к окончательному разрыву между главой империи и главой церкви; существенная причина самой борьбы была несравненно важнее, потому что дело шло не больше и не меньше, как о том, быть или не быть светской власти. Деятельность Григория VII, в чем бы она ни обнаруживалась, была направлена к совершенному уничтожению государственности: короли и императоры, по его политической теории, были только вассалами папского престола. Светские государи не могли принять на себя такой роли, потому борьба Пап с императорами продолжалась долго и по окончании вопроса об инвеституре; конкордат Вормский (1122 г.), имевший целью умиротворить христианство, на деле был одним перемирием. Вражда папства и империи разжигалась силой обстоятельств; она приостановилась после Генриха IV, чтобы тем с большей силой возобновиться при императорах последующего Швабского дома (XII и XIII вв.). Гогеншта- уфены имели высокое понятие об императорском достоинстве. Генрих IV еще преданный католик; как католик, он преклонился перед Григорием VII; Фридрих II Гоген- штауфен, при своей религиозной терпимости, выступил за пределы католичества и явился предвестником идей нового времени. Люди будущего всегда падают уже потому, что они превышают меру потребностей современного им общества. Папство торжествует при Григории VII; оно господствует при Иннокентии и преследует Гоген- штауфенов, пока последняя их отрасль не сложила своей головы на эшафоте. Но торжество пап не могло быть прочно, потому что их победа была бы разрушением всякого государства, смертью национальных индивидуальностей. Дело Генриха IV и Гоген- штауфенов было делом будущего, и если люди, защищавшие его, погибли, то само дело не могло погибнуть. Настанет день, когда государство приобретет свою независимость от церкви, даже пойдет далее: включит ее в свои пределы, сохранив, однако, все уважение к отдельным верованиям. Папство может исчезнуть, но государство сохранится; как преходящая форма, папство имеет временную задачу. Государство коренится в самой природе человека; оно вечно настолько, насколько его призвание будет совпадать с существованием человеческого рода.

Такой взгляд на вековую борьбу, разделявшую империю от папизма, дает нам возможность беспристрастно взглянуть на героев обоих враждебных станов. Страсти, взволновавшие тогдашнее общество, долго раздавались в истории. Гибелины (Гогенш- тауфены) и с ними все дорожившие гражданской свободой, говорят с ужасом о тирании Гильдебранда, честолюбии Иннокентия и узурпации пап. Гвельфы и с ними все верующие в католичество и папизм, как в отражение вечной истины, проклинают Генриха IV и Гогенштауфенов. Но эти обоюдные проклятия свидетельствуют о заблуждении партий: история не должна проклинать. Мы владеем безусловной истиной не больше, как и наши отцы; за что мы будем вменять им в преступление их ошибки, когда мы должны сами признаться, что принимаемое нами за истину заключает также в себе долю заблуждения? Папы имели причину защищать независимость церкви, потому что зависимая церковь не могла бы выполнять своей высокой задачи. Но разве из этого одного следует, что противники ее независимости в XI в. должны быть осуждены на проклятие? Церковь в то время разумела под своей независимостью и свободой безусловную власть в делах духовных и беспредельное влияние на светские дела: независимость церкви обращалась в зависимость государства. Но государство, по своей сущности, должно быть свободно, потому что оно выражает собой национальную независимость. Таким образом, Гибе- лины, борясь с папизмом, боролись за священное дело, за свободу гражданской власти. Несчастный Генрих IV, скептический Фридрих II должны быть оба восстановлены в своей чести. Реактивные стремления и восторгание перед Средними веками много содействовали успехам папизма: Григорий и Иннокентий были слишком идеализированы. Мы отдаем им справедливость, но мы хотим остаться справедливы и к императорам, которые, помимо своих страстей и заблуждений, расчищали дорогу будущему. Справедливая оценка прошедшего не есть еще оправдание всего, что было совершено прошедшим; так может поступать фатализм. Объяснять прошедшее не значит еще его принимать. Мы не возводим заблуждения людей на степень закона; мы осуждаем пороки Генриха IV и гордыню Го- генштауфенов. Но мы не оправдываем и доктрин прошедшего; наше время - не Средние века; оно не может желать ни тирании пап, ни тирании светской власти. Деспотизм, в какой бы форме ни являлся, достоин осуждения уже потому, что он оскорбляет достоинство человека. Если он и приводит к добру, то такова воля Божья; если же Божеству угодно обращать и дурные страсти людей на пользу человечества, то это не препятствует нам бичевать дурные страсти. Слава добра принадлежит Богу; ответственность за зло тяготеет над человеком.

Григорий VII реформирует церковь, обязав духовенство к безбрачию; но он не довершил бы своего дела, если бы церковь осталась в зависимости от светской власти; потому Григорий нападает на симонию и инвеституру. Папа совершенно прав, и с первого раза не совсем понятно, почему император противится реформе, клонящейся к независимости церкви. Но вникнем в самую глубь идеи Григория. Какое он имел представление о духовной и светской власти? Каковы, по его понятиям, должны быть их взаимные отношения?

По теории Григория^[384], светская власть опирается на демона, а Папа исходит от Сына Божия, совечного Отцу. Эта гордая доктрина вызвала негодование даже у такого писателя, как Боссюэт (XVII в.). «Общество человеческое,- говорит он,- подчинение, власть королей над подданными, установлены не гордыней, но разумом, не дьяволом, но Божеством». Чтобы объяснить себе источник презрения Григория VII к светской власти, достаточно представить то положение, в котором она находилась в XI в.: это была свирепая сила, одержимая самыми дурными страстями. Кто мог признать перст Божий в ежедневных насилиях, хищничестве, разврате и преступной роскоши? Ко всему этому, Григорий в своих суждениях опирался на принцип более глубокий; его суждения были логическим выводом христианского спиритуализма. Область светской власти составляет внешний мир, оружие, победы, земные блага; область же церкви относится к душе и Богу. Потому спиритуализм более терпит, нежели признает внешнюю жизнь; он бежит ее, как царства сатаны. Чем же могло представиться такому учению достоинство, вызывающее честолюбивые виды, почести, гордость, одним словом, все то, что христианство бичует под именем пороков? Не был ли Григорий последователен, когда он объявил демона источником светской власти? Христианский спиритуализм Григория VII обнаруживается особенно в сравнении, которое он проводит между королем и пастырем церкви: «Посмотрите на королей, когда они на одре смерти; чтобы уйти от ада, чтобы свергнуть с себя иго своих грехов в день Судный, они ищут и умоляют о помощи пастыря церкви. Покажите мне, не говорю духовное лицо, но мирянина, который просил бы короля о спасении своей души? Может ли сам император, посредством таинства крещения, исторгнуть младенца из власти демона? Есть ли на земле такой властитель, который своим словом претворил бы хлеб и вино в тело и кровь Господню? Могут ли они вязать и решить на земле и на небе? Все это доказывает превосходство и преимущество пастырского сана». Далее, он продолжает параллель между королями и церковными пастырями в их жизни. «Если мы,- пишет Григорий,- рассмотрим всю историю от начала мира и до наших дней, то не найдем ни одного короля, ни императора, который сравнился бы своим благочестием с бесчисленными святыми, презревшими мир. Не говоря об апостолах и мучениках, кто из них может сравниться со св. Антонием, св. Мартином, св. Бенедиктом? Где видели императора, который воскрешал бы мертвых, возвращал зрение слепым, исцелял бы прокаженных?.. Такое ничтожество сильных земли происходит от того, что Божьи люди пренебрегали пустой славой и предпочитали вечное спасение мирским делам, между тем как короли и императоры, увлеченные ложной славой, более любили земные наслаждения, нежели духовную радость» (Epist. VIII, 21).

Григорий, называя с упреком сильных земли детьми гордыни, сам страдает гордостью в своем сравнении королей с пастырями. Но опять в его гордости нет ничего личного; им руководит сознание божественности церкви. Еще св. Амвросий (De dignitate sacerdotali) сказал, что «...высота епископского звания не может быть сравнена ни с чем; мир преклоняется перед блеском светской власти, но, по сравнению с достоинством пастыря, оно то же, что олово перед золотом». Григорий был, следовательно, верен этой логике, когда писал Вильгельму Завоевателю, что Бог поставил две власти для управления всем миром: апостольскую и королевскую; Папа выразил классически их взаимные отношения: «Мир физический освещается двумя светилами, более значительными прочих, - солнцем и луной: в нравственном порядке вещей Папа изображает солнце, а король занимает место луны» (Epist. VII, 26). Позднейшие богословы приняли это сравнение весьма серьезно и пустились высчитывать размеры солнца и луны, чтобы вывести отсюда с точностью, во сколько Папа превышает светского государя. Один из них нашел, что Папа больше императора в 1744 раза, но Боден (Boden, известный французский публицист XVI в.), в насмешку над богословами, поправил вычисление и доказал, что, по Птолемею и арабским астрономам, Папа выше императора в 6645 раз и ⁷/₈...

Одним словом, докторина Григория VII вела к уничтожению всякой светской власти. Отлучение и свержение Генриха было не самой большей узурпацией, которую только позволил себе Папа; в его письмах находятся образчики несравненно больших притязаний. Из них видно, что Григорий думал не об одном подчинении себе светской власти; он имел в виду быть государем всех государств Европы. Когда после смут, последовавших за свержением Генриха, князья германские повергли императорскую корону к стопам Григория, Папа воспользовался этим обстоятельством, чтобы наложить на главу империи такую присягу, которая не оставляла бы никакого сомнения об отношении двух властей. Король Германии дал Папе присягу, обещая ему верность вассала. Формула, заимствованная по этому случаю у феодального права, делала императора человеком (homo) Папы. Итак, весь христианский мир сделался папским феодом.

Но Григорий не довольствовался одной неопределенной властью сюзерена; он искал прямой власти над всеми христианскими государствами. По его словам, «Карл Великий предложил всю Саксонию папам, с помощью которых он завоевал ее» (Epist. VIII, 23). На авторитет того же Карла ссылался он, когда заявлял требования дани от Франции; он писал туда своим легатам: «Надобно сказать всем французам и строго приказать, чтобы каждый дом платил св. Петру, по крайней мере, один денарий в год, если они признают его своим отцом и пастырем, на основании древнего обычая, установленного Карлом Великим». В Испании притязания Григория были еще обширнее: «Вам небезызвестно, что со времен глубокой древности ваше королевство считается собственностью св. Петра; права св. Петра не утратились, и если Испания занята язычниками, то права пап не потеряли силы». Притязания Григория не были пустыми словами: он предписывает, чтобы христиане, отнимая земли у язычников, присягали в верности св. престолу. Он идет далее и объявляет, что для него лучше видеть Италию под игом неверных, нежели в руках христиан, которые отказались бы платить дань св. Петру (Epist. I, 7).

Англия была завоевана Вильгельмом Нормандским. Завоеватель, будучи настолько же хорошим политиком, как и храбрым воителем, искал нравственной поддержки в Риме. Папа был очень рад вмешаться в светские дела и разрешил герцогу Нормандии вступить в Англию для приведения этой страны в повиновение св. престолу. Король Англосакский и его приверженцы были отлучены от церкви; знамя Римской церкви и перстень были чем-то вроде инвеституры, которая ставила завоеванную страну в зависимость от пап. Григорий, еще как архидьякон, принял деятельное участие в переговорах по этому делу; сделавшись Папой, он требовал вассальной присяги от нового короля. В этом отказал ему гордый завоеватель, но тем не менее согласился платить дань, какую вносили англосакские короли.

Требовательность Григория объясняется духом самого времени. Папа считался наместником Христа; короли, препоручая свои государства св. Петру, думали, что они тем самым ставят себя под покровительство Бога. В Рим в то время прибыл сын Дмитрия, русского князя; он объявил Григорию свое желание получить княжество из его рук, как дар св. Петра, и предлагал дать ему присягу в верности. Папа согласился и надел на него корону именем Петра; он присоединил к этому, что глава апостолов не преминет покровительствовать ему своим заступничеством перед Богом и что он даст ему славу в этой жизни и вечное спасение за гробом (Epist. II, 74). Сохранилась присяга графов Прованса, которой они отдавались во власть Богу, св. апостолам Петру и Павлу и господину Папе. Григорий даже делал королей в знак своего светского могущества: на синоде в Далмации легаты Григория предоставили герцогу этой страны знамя, меч, скипетр и корону вместе с королевским титулом от имени св. престола. Дело шло о том, чтобы оторвать Далмацию от Константинополя и Греческой церкви...

Подобные притязания Григорий VII высказывал везде, где мог, и осуществлял их то силой, как завоеватель, то союзом с другими завоевателями: весь Запад должен был сделаться данником и вассалом св. престола. Притязания его были так огромны, что трудно понять, как даже и в XI столетии человек, обладавший высоким умом, мог мечтать о чем-нибудь подобном. Новейшие защитники Григория VII, как, например, немецкий ученый Фогт^[385], говорят, что не надобно буквально понимать слов Григория, что великий Папа не думал быть монархом вселенной, но только искал независимости церкви. По нашему мнению, подчинение западных народов, которого требовал себе Григорий, не должно считать чем-нибудь оригинальным; в этом подчинении Папа искал не гарантий церковной независимости; это подчинение вытекало само собой из идей христианского спиритуализма об отношении светской власти к духовной, а потому и Григорий VII пришел к заключению о необходимости сделать Папу верховным сюзереном всех государей, то есть основать всемирную монархию в христианской форме...

Конечно, действительное влияние Григория далеко не соответствовало его безграничному честолюбию. Три государя властвовали в ту эпоху на Западе, короли Франции, Англии и Германии: все трое были против Папы. Григорий сам говорит, что никто из тогдашних королей не заходил так далеко в симонии, как Филипп I, король Франции. С самого вступления на престол Папа писал самые грозные письма епископам Галлии: «Или король откажется от симонии, или французы, пораженные мечом отлучения, откажут ему в повиновении, если не предпочтут бросить христианскую веру». Папа требует от епископов, чтобы они осуждали короля; если же он не послушает, то и они должны прекратить повиноваться ему и запретить церковное богослужение во всей Франции: «Если же и после такого наказания король не исправится, то мы, с Божией помощью, будем стараться лишить его короны всеми мерами, какие только находятся в нашем распоряжении». Никогда еще Папа не обращался так дерзко с королем Франции, но Григорию пришлось ограничиться одними угрозами. Быть может, он боялся, что галликанское духовенство, малоблагосклонное к притязаниям Рима, откажется следовать за ним в случае борьбы с королем, или война с империей не позволила ему завязать новой борьбы, но вражда Григория VII с Филиппом осталась без дальнейших последствий.

Рим оказал нравственную помощь Вильгельму Завоевателю; обвиняют даже Григория, как соучастника тех насилий, которые позволили себе нормандцы в отношении англосакского духовенства. Но новый король Англии не был способен служить орудием пап. Он не отверг папского декрета о безбрачии духовенства, но удержал за собой инвеституру, несмотря на все соборные запрещения: «Я желаю,- говорил он,- держать в своей руке все пастырские жезлы Англии». Когда Папа, напоминая ему обещания, сделанные, быть может, перед вторжением, требовал вассальной присяги, Вильгельм отвечал ему: «Я посылаю вам сбор св. Петра, потому что так поступали и мои предшественники. Но дать присягу верности я не хочу и не могу, потому что не обещал, и не вижу, чтобы мои предшественники делали что-нибудь подобное в отношении ваших». Такой отказ должен был оскорбить Папу, но он скрыл свое неудовольствие. Король Англии пошел далее: он запретил епископам и архиепископам посещать Рим. Григорий горько жаловался на то своему легату: «Ни один государь, даже языческий, никогда не смел подумать о том, что сделал ныне Вильгельм. Легат должен ему сделать по этому поводу замечания, но весьма осторожно; Папа прощает королю его заблуждения, в воспоминание прежней дружбы; но если король не остановится, то тем привлечет на себя гнев св. Петра» (Epist. VII, 1)...

Очевидно, обстоятельства были сильнее Григория VII: несмотря на все его могущество, он должен был щадить королей Франции и Англии; если он решился напасть на Генриха IV, то только потому, что в Германии нашлись ему союзники, которые ожидали повода к восстанию против императора.

La papaute et l’empire, с. 64-100; 167-181.