Самобытная специфика многогранной персональной идеологии М.А. Бакунина

Применяемая по отношению к нему фигура умолчания имеет свою давнюю литературную предысторию. «Назвать Бакунина великим революционером как-то не решаются, - справедливо заметил М.Н. Покровский еще в 1926 г., - а между тем это был один из величайших в Европе XIX столетия и, безусловно, самый крупный в России...» Сопоставимые с ним русские общественные деятели, действительно, не обладали практическим опытом такого рода. «Ни Пестель, ни Герцен, как живые революционные фигуры, - констатирует данный факт марксист Покровский, как бы мы к нему не относились - в сравнение не идут»^{[282] [283]. Обоснованность данной оценки подтверждается М.Н. Капустиным, который также характеризует Бакунина как}

308

«революционера №1 в России и Европы в XTX столетии» (выделено мной. - В.Д.).

Специфика его статусной роли в качестве субъекта международной и отечественной политической истории, на мой взгляд, идентифицируется вышеупомянутыми авторами в целом вполне корректно. Следует, однако, уточнить, что с эмпирической стороны столь замечательная характеристика достаточно уязвима. Ведь если внимательнее изучить имеющуюся по данной теме обширную биографическую литературу, то в ней крайне трудно найти факты, подтверждающие или, напротив, опровергающие тезис о «великом революционере». На том самом месте, где в отечественной историографии должны непосредственно фиксироваться результаты практических действий М.А. Бакунина, ориентированные на Россию, или хотя бы ощутимые следы влияния его идей на русское общество, материализованные в форме агитационных документов, писем и других источников, на самом деле зияет пробел.

беспочвенной и ложной. «Чернышевский не мог быть автором прокламации «Барским крестьянам», - доказывает Б.В. Личман,- приоритетным он считал не насилие, а «содействие исполнению всеобщего желания...»^{[284] [285] Идентичной позиции по данному вопросу придерживается Н.А. Троицкий. «В советской историографии до последнего времени Чернышевский, -замечает историк,- изображался как «самый последовательный», т.е. фактически крайний революционер. Ему приписывали даже чужие произведения именно такого, последовательно революционного характера, с призывом «к топору» - «Письмо из провинции» в «Колоколе» и прокламацию «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Причем эта проблема не решается, так как «истинные авторы этих произведений до сих пор не установлены» (выделено мной,-}

310

В.Д.) . Поэтому и сегодня малоправдоподобную прежнюю версию насчет авторской

принадлежности Н.Г. Чернышевскому двух важных документов эпохи разделяют многие

авторы^{[286] [287] [288].}

Вопрос о том, кто был на самом деле этот «Русский человек», потребовавший в 1860 г. от А.И. Герцена и Н.П.Огарева призвать народ «к топору», остается до сих пор открытым. Ибо со столь категорическим требованием к тогдашним «властителям дум» мог обратиться лишь некто, весьма и весьма близкий к ним. И такой общественный деятель в России был. Недаром вопрос о характере взаимоотношений М.А. Бакунина с издателями «Колокола» в конце 1850-х-начале 1860-х гг. крайне редко затрагивался

312

догматически настроенными авторами . Хотя, по свидетельству информированного наблюдателя, ему-то редактор «Колокола» как раз и не мог отказать в публикации. В связи с этим А.И. Герцен заявил в беседе с Н.А. Белоголовым буквально следующее:

313

«Правда мне правда, но и Бакунин мне - Бакунин» . Что же касается Чернышевского, то для Герцена в 1859-1861 гг. он был в социальном и политическом отношении

абсолютным чужаком^[289].

В имеющейся литературе среди возможных авторов обоих агитационных документов М.А. Бакунин даже не упоминается, хотя многие особенности лексического стиля, а, главное, идейный смысл этих сочинений определенно указывают на него. При соответствующем желании найдутся и аргументы, свидетельствующие в пользу авторской

принадлежности Бакунину «Письма из провинции», а также, по всей видимости, других аналогичных воззваний и посланий радикального свойства. Злополучный «крестьянский

315

топор» упоминается, например, в его «Ответе «Колоколу» 1860 г. не один раз . «Страшна будет русская революция,- пишет он своим друзьям в Лондон,- а между тем поневоле ее призываешь, ибо она одна в состоянии будет пробудить нас из этой гибельной летаргии к действительным страстям и к действительным интересам. Она вызовет и создаст, может быть, живых людей, большая же часть нынешних известных людей годна только под топор. Таково мое убеждение»^{[290] [291] [292]. М.П. Драгоманов одним из первых обратил внимание на «конспираторскую» тенденцию, четко наметившуюся в его деятельности тех лет. «На такой основе у Бакунина, -замечает исследователь в биографическом очерке 1906 г.,- в его сибирский период жизни могли вырастать, рядом с верой в крестьянский топор..., вера в возможность разрушить государство- Россию -}

3 17

через конспирацию кружка подобных людей и т.п.» (выделено мной,- В.Д.) .

М.А. Бакунин хорошо понимал, что даже самой хлесткой обличительной публицистикой российскую бюрократию исправить невозможно. «Для вразумления нашего официального мира,- утверждает он в начале 1862 г.,- нужен другой страх - страх народа»^{[293] [294]. Смысл превентивной агитационной метафоры об угрозе крестьянского «топора», на мой взгляд, сугубо разъяснительный. Причем реплика была адресована вовсе не к народу, как ошибочно полагают многие отечественные исследователи. В 1860-е гг. «Колокол», «Русское слово» и «Современник» неграмотные крестьяне читать не могли.}

Этот призыв обращен к «своим», то есть к элите. Именно через дворянскую общественность автор открытого письма (им, считаю, был не кто иной, как родовитый, но опальный дворянин М.А. Бакунин) рассчитывал повлиять на всю многочисленную сановно-чиновную родню. На тот момент он сохранял еще кое-какую надежду на прозрение и покаяние господствующего политического класса. Правда, уже в 1862 г. ему пришлось констатировать, что «большинство русского дворянства не понимает» характер

319

угрозы», но позже «поймет, когда блеснет топор...» . Финал трагедии, предсказанный

отечественным пророком социальной революции, ныне всем хорошо известен. Поэтому кажется странным отсутствие интереса к довольно известным и давно опубликованным источникам, в которых содержатся ключевые для идентификации личности автора понятия: «революция», «призыв» и «топор». Вообще-то, думаю, что в русской истории трудно найти другого общественного деятеля, который бы придерживался столь же «последовательно-революционной», радикальной ориентации, как М.А. Бакунин.

По оценке современного автора, «радикализм рождается в условиях крутой ломки общественных устоев при переходе от одной общественной формы к другой». Представители этой идеологии способны по максимуму, «с большой силой выразить остроту конфликтных ситуаций эпохи». Как бы забегая вперед, в будущее, именно радикалы предвосхищают «неизбежность реальной гибели» устаревших политических и

320

социальных систем» . Данную характеристику Е.А. Кирилловой особенностей генезиса данного направления в русской общественной мысли 1840-1860-х гг. можно бы, кажется, признать вполне корректной, если бы в ее монографии нашлось какое-то место для М.А. Бакунина. Парадоксально, хотя факт: первый левый гегельянец в России, один из основателей общеевропейского философского радикализма, типичный «бунтующий индивид» (по терминологии самой же Кирилловой) фактически отсутствует в этом специальном исследовании. Хотя ведь именно «колоссальная историческая фигура Бакунина, - справедливо заметил еще в 1914 г. Ю.М. Стеклов,- и была стихийным

321

выражением этого критического перехода...» . Радикальность идеологии великого

Бунтовщика настолько очевидна, что ее трудно не заметить. «Что касается его места в истории социальной философии, -справедливо указывает В.Ф. Пустарнаков,- то нам его

322

еще придется определить, возможно, более точно, чем это делалось ранее» . Необходимость внести такое уточнение в контекст рассматриваемой эпохи представляется более чем актуальной: еще в начале 1840-х гг. М.А. Бакунин причислял себя именно к

323

«партии радикалов» .

Теоретические достижения выдающегося русского интеллектуала до сих пор недооцениваются в отечественной историко-философской литературе. Сегодня в России выборочно публикуются лишь отдельные сочинения мыслителя. «Только будущие историки всего современного движения будут иметь возможность выяснить верно и вполне, - предвидел данную коллизию один из первых отечественных биографов М.А. Бакунина, - личность этого человека, когда никакие соображения осторожности не будут

324

мешать этому ни в одной стране из тех, которых касалась его деятельность» . Чтобы отвлечь внимание научной общественности от его подлинных, аутентичных идеологических позиций, надо полагать, и были специально сконструированы в свое ^{[295] [296] [297] [298] [299] время уничижительные ярлыки типа «неистовый бунтарь», «апостол анархии», «идеолог}

325

международного анархизма» и т. д.

Системообразующей основой мифической «социальной доктрины» М.А. Бакунина считается до настоящего времени пресловутый анархизм (или даже анархо- коммунизм)^{[300] [301] [302] [303] [304] [305], традиционно интерпретируемый как недиалектическое отрицание}

327

институтов государственной власти . Справедливости ради необходимо указать, что и он самолично поспособствовал распространению подобных мифов. Когда политические оппоненты стали все чаще именовать его анархистом, Бакунин предпочел не оправдываться. «Мы против этого названия не протестуем, - заявил он тогда, - потому

328

что мы, действительно, - враги всякой власти...» . В противовес различным

329

идеологическим версиям авторитарного этатизма (государственничества, по-русски) , он декларировал особый социальный идеал - «Анархию». По собственному определению

мыслителя, это - «стихийный и жизнедеятельный строй, создать который может только

330

свобода» . Весь «анархистский» пафос публицистики М.А. Бакунина 1860-1870-х гг. и обращен главным образом против крайних «государственников». Явно или скрыто, но всегда они выступают как апологеты и охранители социальной несвободы. «Им непременно нужно государство-провидение, государство-руководитель общественной жизни, - констатировал М.А. Бакунин, - податель справедливости и регулятор общественного порядка»^[306] Причем оттенки в идеологической аргументации этатистов (государственников, по-русски) представлялись ему несущественными. «Другими словами, признаются ли они себе в этом или нет, называют ли себя республиканцами, демократами или даже социалистами, - заметил мыслитель, - им всегда нужно, чтобы управляемый народ был более или менее управляемым сбродом»^[307]. Он же, напротив, являлся сторонником свободной социальной самоорганизации, политического

самоопределения и самоуправления всех национально-гражданских сообществ мира.

В строго научном, политологическом смысле М.А. Бакунин был вовсе не «анархистом», а левым радикальным демократом-либералистом^[308]. Все другие компоненты его разносторонней персональной идеологии (демократический федерализм, социалистический интернационализм, пацифизм, экологизм и т.д.) генерировались из либералистской (освобожденческой) базы. При этом последовательное свободомыслие, по верной оценке Н.А. Бердяева, сближало в идейном отношении русского мыслителя не только с западноевропейскими анархистами, но и со сторонниками аутентичного левого демократического либерализма^{[309] [310].}

Распространенный в Западной Европе буржуазный анархизм или, вернее, индивидуалистический анархо-капитализм наподобие идейных концепций Годвина, Прудона или Штирнера, вряд ли вообще мог быть реальной доминантой многогранной и достаточно самобытной политической философии М.А. Бакунина. Фундамент разработанного им народнического варианта «русской идеологии» составляли коллективистские социальные ценности: солидарность, справедливость, самоорганизация и самоуправление. Будучи последовательным сторонником левогегельянской диалектической логики, он отрицал вполне конкретную, излишне гипертрофированную форму государственности. А именно ту, которая в свою очередь отрицает и подавляет активность зарождающегося в любых условиях гражданского общества-социума, препятствуя нормальному, естественному и спонтанному его развитию. В действительности, политическим идеалом Бакунина в его созидательно-разрушительной триаде «отрицающего отрицания» (тезис-антитезис-интезис) является предельно минимизированное, социальное и правовое государство, взаимодействующее на равных условиях «административной симметрии» с национальным сообществом (растущим социумом) свободных граждан. По форме же, как точно определяет сущность данной политической системы один из ранних отечественных биографов М.А. Бакунина, это есть

335

не что иное, как демократическая федерация .

И в 1840-х, и в 1860-1870-х гг., выступая солидарно со свободомыслящими левыми радикалами Запада, он даже и не ставил перед собой задачу теоретического конструирования какой-то специально придуманной умозрительной «доктрины». Русский мыслитель-интернационалист попытался всего лишь сформулировать альтернативный по отношению к политическому этатистскому аморализму с его принципом «цель оправдывает средства», подлинно гуманистический нравственный императив. По мнению М.А. Бакунина, к любому государству и ко всякой власти следует всегда относиться критически. Властолюбие, с его точки зрения, само по себе уже аморально, так как «власть портит» и «развращает», неизбежно порождая всепроникающую коррупцию^{[311] [312]. Ведь он был действительно русским «до мозга костей» (говоря словами Н.А. Бердяева). Поэтому «анархическая» критика тоталитарности, крайне опасной тенденции мирового политического процесса, направлена в учении М.А. Бакунина с превентивной целью в максимальной степени против традиционного для России суперэтатистского государства}

337

- Империи . Его же идеалом был Союз (федерация) или, точнее, «Союз союзов» (свободная демократическая конфедерация народов мира).