Идеология «Народного Дела» 1860-х гг.: базовые компоненты и ценностные основания

Характерно, что большинству отечественных биографов М.А. Бакунина данная его работа представляется малопонятной и даже «странной». Н.М. Пирумова, например, идентифицирует политический смысл идеологии «Народного Дела» как чуть ли не охранительно-консервативный400. Многие биографы М.А. Бакунина усматривали в его политической программе начала 1860-х гг. множество изъянов: «наивный монархизм», «мелкобуржуазный утопизм», «реформизм» и т.п.401. Уклоняясь от объективного исследовательского анализа содержания агитационных сочинений М.А. Бакунина данного цикла, историки советского времени сводили многогранный политический смысл идеологии «Народного дела» к единственной линейной тенденции, притом глубоко чуждой ее автору. «...Ту идеологию, которую привез он из Сибири в Европу, - недвусмысленно утверждал В.П. Полонский,- определим именно как панславизм» (выделено мной - В.Д.)402. Хотя сам Бакунин был категорически не согласен с подобными обвинениями в свой адрес. «Я боролся одновременно, против двух тенденций, - заявлял русский политик, - ...той, которая поддерживалась сторонниками Австрии, хотевшими из славянских народностей создать новый пьедестал для могущества Габсбургов, и той, которая поддерживалась петербургским панславизмом»^{[372] [373] [374] [375] [376] [377]. Поэтому неслучайно В.А. Дьяков и Е.Л. Рудницкая подчеркивали существенное различие между демократическим федералистским проектом «Славянского Союза», который разрабатывал М.А. Бакунин еще в 1840-е гг., и пресловутым «панславистским» империализмом официозного толка404.}

Но в особо жестких формулировках традиционалистское содержание агитационной работы «Народное Дело» критикует А.Л. Янов405. Прямолинейно сближая идейные позиции М.А. Бакунина, Ф.М. Достоевского и К.Н. Леонтьева, исследователь пришел к выводу, что всех трех русских мыслителей объединяет «методология, которую уместно было бы определить как реакционно-демократическую». Отсюда будто бы и проистекает «их нереалистичность, их крушение, их утопизм»406. Впрочем, на наш взгляд, какую-то «реакционность» в идеях, а, тем более, в политической деятельности М.А. Бакунина рассматриваемого периода на самом деле обнаружить крайне трудно.

При более внимательном анализе доступных источников можно легко убедиться в том, что приоритетными для себя лично Бакунин считал в это время собственно русские национальные проблемы. «Россия явно находится накануне важных переворотов...,- пишет он в начале 1862 г., констатируя наличие системного кризиса в стране, - Что делать? Куда идти? Чего желать, требовать? Возникло вдруг тысяча вопросов. И на них тысяча разнородных ответов»407. Сам кризисный характер этой поистине переломной эпохи вынуждал мыслителя адекватно реагировать на многовариантный вызов, предъявляемый историей. Фиксируя именно эту его позицию, исследователь пишет «о необыкновенно живой, вновь начавшейся революционной деятельности М.А. Бакунина, направленной на Россию и Польшу»408.

В современных публикациях программные работы 1862 г. крайне редко используются в качестве источника. Непонимание и соответствующая маловразумительная интерпретация даже специалистами глубокого смысла идеологии «Народного Дела» объясняются, полагаю, четко заявленной традиционалистской и монархической ее направленностью, непривычной для имиджа «революционера» и «апостола анархии». Народнический традиционализм вызывает вполне предсказуемый отрицательный резонанс у авторов западнического («либерального»), а, в особенности, марксистского, коммунистического толка. «Являясь по своим конечным целям доктриной утопической и революционной, - замечает П.И. Новгородцев, - этой своей стороной марксизм становится в полное противоречие к путям исторической жизни. Своей теорией классовой борьбы он разрушает идею общего народного дела, осуществляемого правовым государством, отрицает принцип сотрудничества и солидарности классов, составляющий идеальную цель правового порядка...»409 Но ведь и согласно убеждениям Бакунина, русское общество тех лет остро нуждалось в консолидации и коренной трансформации всероссийской наднациональной империи в национальное (народное) правовое ^{[378] [379] [380] [381] государство. «...Для нас, поборников свободы, вопрос о праве - вопрос существенный, - заявлял он в феврале 1862 г., - Мы понимаем, что где право, там и настоящая сила». В данном пункте мыслитель, кстати говоря, ориентировался на ценности аутентичного, последовательно демократического конституционализма. «.Для меня и для всех единомышленников моих, а нас много, - утверждал М.А. Бакунин в своем воззвании «Русским, польским и всем славянским друзьям», - верховный закон - это воля самих народов» (выделено мной - В.Д.)410.}

На историческом переломе, когда заметно нарастал стихийный общественный протест против господствовавшей в России социальной несправедливости, реформаторский выход из кризисной ситуации становился более чем актуальным. «Немецкие подставы петровского государства сгнили, - констатирует мыслитель в феврале 1862 г., - сам кнут потерял свою силу. В империи нет даже и николаевского порядка. Все расстроено: финансы, армия, администрация, и что еще печальнее, в правительстве нет смысла, нет воли, нет веры в себя. Его никто не уважает»411. С точки зрения М.А. Бакунина, которая существенным образом отличается от классовоформационных интерпретаций событийного контекста данной эпохи, в 1862 году и много позднее Российская империя оставалась в состоянии политического системного кризиса. Поэтому и выход из него также требовался именно политический. Разумеется, ни о каком скачкообразном переходе к «капитализму» в трактовке Бакунина речи быть не могло. Что же касается «великой», «буржуазной», «освободительной» реформы 1861 г., то, с его точки зрения, «.освобождение было мнимое». Своим друзьям-соратникам А.И. Герцену и Н.П. Огареву позже он разъяснял: «Это было ввиду смут и опасностей не что иное, как перемена методы и системы в деле народного притеснения, помещичьи крестьяне превращены в государственных»412 (выделено мной - В.Д.). Имперская бюрократия - этот «коллективный монарх» в России - сумела модифицировать крепостничество таким образом, что в результате влияние «казенщины» только усилилось.

Руководствуясь собственными фискальными интересами, «чиновная орда», говоря словами Бакунина, сумела осуществить в 1861 г. фактически не отмену, а последовательное этатистское возобновление системы тотального крепостничества. «Место чиновника-помещика, - отмечает он, - заняла теперь чиновник-община, а над общиной все казенное чиновничество; на место помещика община сделалась теперь в ^{[382] [383] [384]}

руках государства слепым, послушным орудием для управления крестьянами». Беспрепятственного выхода из общинного «мира» как не было, так и нет. В России по- прежнему отсутствует свобода передвижений и сохранен фундаментальный «устой» системы государственного крепостничества - внеэкономическое прикрепление общины к земельным наделам с помощью полицейской паспортной системы и мирской круговой поруки413. Поэтому социальные результаты псевдореформы представлялись М.А. Бакунину только негативными. «:...В России, собственно говоря, нет среднего класса, - отмечал он и десять лет спустя, в 1871 г. - а есть, с одной стороны, дворянство, наследственная бюрократия,. с другой - крестьянин, зависимый, придавленный,

истощаемый уже не дворянством, лишенным этой возможности, но государством, его бесчисленными чиновниками и царем» (выделено мной - В.Д.)414.

Важно еще подчеркнуть, что казенную форму эксплуатации народа («трудокрадство», по Бакунину) он считал более жесткой, нежели частновладельческую. «Г осударственным крестьянам живется гораздо хуже, они подвергаются гораздо большим притеснениям, - доказывал он, - чем даже помещичьим крестьянам. Они управляются русскими чиновниками - этим сказано все»415. Бюрократией сохранены системные устои казенного крепостничества: патриархальная община и монопольная «опричная» собственность государя-императора на землю416. Наконец, главного не получили «освобожденные» Александром II русские крестьяне — прав собственности на обрабатываемую ими землю. М.А. Бакунин, между прочим, в период подготовки «реформы сверху» — в 1859 г. — отстаивал «право чистой и безусловной собственности

417

как краеугольный камень высшего блага и достоинства в мире: свободы» . Это — важный отличительный признак его реалистической концепции, учитывающий коренные общенародные интересы.