Установление «союза» между гегелевской философией и утопическим социализмом в русской мысли 40-х годов означало не только использование и соединение их животворных принципов, но также и критику их слабостей

При этом русские мыслители выдвигают и развивают также ряд идей, которые, по видимости, прямо не связаны ни с Гегелем, ни с утопическим социализмом, но которые тем не менее отражают как в фокусе само существо их социально-теоретических исканий, придают особую, своеобразную окраску и их философии, и их социалистическому учению.

Важнейшее место среди этих идей занимает идея исторического действия (практики, дела, действования).

Опираясь именно на эту идею, русские социалисты рассматривают философию как орудие революционного изменения действительности, а социализм понимают как такой общественный строй, достижение которого требует не мирного и постепенного, а коренного и решительного преобразования социальных отношений.

1

B нашей литературе общепринято положение о том, что русские социалисты 40-х

годов были не мирными реформистами, а политическими революционерами .

Действительно, Белинский, Герцен, некоторые другие мыслители 40-х годов, трезво оценивая современную им действительность, полагали, что новое, социалистическое общество возникнет скорее всего в процессе острой, кровавой борьбы.

Основание для такого вывода давали события в Западной Европе того времени. Вот одна из записей герце- новского дневника (от 9 октября 1843 г.): «3 сентября в Афинах и движение в Италии. Итак, Юг Европы не спит. B Италии будут казни. B Греции — бог знает что. Правительство Людвига-Филиппа против — оно не хочет понять своего призвания в борьбе д-вух начал и укрепляет Париж. Без крови не развяжутся эти узлы. Отходящее начало судорожно выдерживает свое место и, лишенное всяких чувств, готово всеми нечеловеческими средствами отстаивать себя» (43, т. 2, стр. 309) ⁷⁴.

Совершенно недвусмысленно высказывался по поводу осуществления социализма в своих письмах Белинский. Он считал смешным мнение, будто это «может сделаться само собою, временем, без насильственных переворотов, без крови. Люди так глупы, — аргументировал Белинский,— что их насильно надо вести к счастию. Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданием миллионов» (16, т. XII, стр. 73). Белинский вполне оправдывал гильотину как средство преобразования общества, восхвалял террористов конца XVIII в. (см. там же, стр. 110), защищал Робеспьера от критики его со стороны Грановско- го. 16 апреля 1842 г. Белинский писал Боткину: «Тут нечего объяснять: дело ясно, что Р[обеспьер] был не ограниченный человек, не интриган, не злодей, не ритор и что тысячелетнее царство божие утвердится на земле не сладенькими и восторженными фразами идеальной и прекраснодушной Жиронды, а террористами — обоюдоострым мечом слова и дела Робеспьеров и Сен-Жюстов» (там же, стр. 103).

Необходимо, однако, отметить одну особенность в трактовке проблемы революции русскими социалистами 40-х годов, всего ярче проявляющуюся, пожалуй, в творчестве Герцена. Они прямо не призывают к революций, а говорят о ее естественности, оправданности. Такое отношение русских мыслителей к революции нисколько не принижает их революционности. Наоборот, оно свидетельствует O трезвости их подхода к действительности.

Эта трезвость была обусловлена в значительной степени их серьезными раздумьями о французской революции конца XVIII в., изучением ее уроков, штудированием литературы, ей посвященной.

Налицо определенное созвучие их оценок Французской революции с теми, которые были даны ей Сен-Симоном и Фурье, с одной стороны, Гегелем — с другой.

Мы уже говорили о сложном отношении Гегеля к революциям вообще, к Французской в особенности. Хочется еще раз напомнить, что из диалектических идей Гегеля следовало требование постоянного обновления социально- политической жизни, прогрессивного изменения государственных форм. «Каждый народ, — писал Гегель, — необходимо должен с течением времени производить такие изменения в своей наличной конституции, которые все больше и больше приближают ее к истинной конституции... Если для него (народа. — А. В.) уже не истинно то его «в себе», которое его конституция все еще высказывает ему как истину, если его сознание или понятие и его реальность отличны друг от друга, то народный дух представляет собою разорванное, раздвоенное существо. Тогда наступает одно из двух: народ разбивает посредством внутреннего насильственного взрыва это право, которое еще требует, чтобы его признавали, либо же он изменяет спокойнее и медленнее тот закон, который считается еще законом, но уже больше не представляет собою подлинной составной части нравов, а является теперь тем, что дух уже преодолел собою» (34, т. X, стр. 206).

«Государственные перевороты, — утверждал Гегель,— совершаются без насильственных революций, когда это понимание (т. e. понимание того, какова истинная конституция и что находится в противоречии с ней. — А. В.) становится всеобщим достоянием: учреждения спадают, как зрелый плод, исчезают неизвестно как, — каждый покоряется тому неизбежному факту, что он должен потерять свое право. Ho что для этого наступило время, это должно знать правительство. Если же оно, оставаясь в неведении относительно того, что есть истина, привязывается к

временным учреждениям, если берет под свое покровительство имеющее силу закона несущественное против существенного... то оно благодаря этому низвергается напирающим духом, и распад правительства приводит к распаду и самого народа; тогда возникает новое правительство,— или же может случиться, что правительство и несущественное одерживают верх» (34, т. X, стр. 207).

Одобрительное в общем отношение Гегеля к французской революции XVIII в. не подлежит никакому сомнению. «Французская революция, — считал он, — была вынуждена неподвижным упорством предрассудков и главным образом высокомерием, полнейшей безмозглостью, корыстолюбием... Нам легко делать упреки французам за их нападки на религию и государство; нужно представить себе картину ужасного состояния общества, бедственности, подлости, царивших во Франции, чтобы понять заслугу этих философов. Теперь лицемерие, ханжество, тирания, видящая, что у нее отняли награбленное ею, слабоумие могут сказать, что французские философы нападали на религию, государство и нравы. Ho какая это была религия! He очищенная Лютером, а презреннейшее суеверие, поповщина, глупость, низкий образ мысли и главным образом растранжиривание богатства и утопание в изобилии земных благ при господствующей нищете. Какое это было государство! Бесконтрольнейшее господство министров и их девок, жен, камердинеров, так что огромная армия маленьких тиранов и праздношатающихся рассматривала как свое божественное право грабеж доходов государства и пользование потом народа. Бесстыдство, несправедливость достигали невероятных пределов, нравы только соответствовали низости учреждений; мы видим бесправие индивидуумов в гражданском и политическом отношениях, равно как и в области совести, мысли» (34, т. XI, стр. 389).

Само собой понятно, что «французский», революционный образ мысли Белинского и Герцена мог находить себе подкрепление в этих гегелевских рассуждениях.

Известно, что Гегель, особенно в последние годы жизни, выступал публично как противник революционного способа решения социальных проблем. Однако его позиция в этом вопросе не была столь проста и однозначна, как это иногда представляется. Критик либеральных антиправительственных акций того времени, называвший их «формой нечистой совести», Гегель особенно подчеркивал их «ненависть к закону». «Что право и нравственность и подлинный мир права и нравственности постигает себя посредством мысли, сообщает себе форму разумности, а именно, всеобщность и определенность,—как раз в этом, в законе, то чувство, которое оставило за собою право на произвол, та совесть, которая перемещает правду в область субъективного убеждения, справедливо видит нечто, наиболее враждебное им. Форма правды как обязанности и закона ощущается этим чувством как мертвая, холодная буква, как оковы; ибо оно не познает в нем самого себя, не познает, следовательно, себя в нем свободным, потому что закон есть разум предмета, и этот разум не дозволяет чувству греться у камелька своей собственной, частной обособленности. Закон представляет собою поэтому... тот главный лозунг, по которому можно отличать ложных братьев и друзей так называемого народа» (34, т. VII, стр. 11).

Без сомнения, в этих словах Гегеля, в его намеренном, софистическом смешении двух значений понятий закона— как исторической необходимости и как юридического установления — нашло свое выражение его стремление быть «в ладу с существующим». И за это Гегель был подвергнут русскими социалистами острой критике.

Однако несомненна также и правота Гегеля, требовавшего совпадения политических требований с «разумом предмета», т. e. учета закономерностей развития данного, исторически-конкретного общества. Нельзя требования права, нравственности и долга основывать на «субъективных целях и мнениях», «субъективном чувстве и частном убеждении» — таково искреннее и в общем верное мнение Гегеля. Ибо «из этих принципов проистекает разрушение как внутренней нравственности и правдивой совести, права и любви в отношениях между частными лицами, так и общественного порядка и государственных законов» (34, т. VII, стр. 12).