«Союз» гегелевской философии с социализмом выражал объективную тенденцию развития социально-теоретической мысли

Сравнивая опирающийся на гегелевскую философско-историческую диалектику утопический социализм русских мыслителей 40-х годов с предшествовавшимиему социальными утопиями, мы видим в нем серьезную попытку рационалистически обосновать закономерный ход развития человечества к социализму.

Гегеля, понимание его диалектики как «алгебры революции» — все это составляло определенную заслугу отечественных социалистов.

B общем и целом «философский социализм» 40-х годов был формой движения общественной мысли к научному пониманию истории, к научному социализму, попыткой сочетания, соединения в одну теорию тех учеяий, которые яви~ лись (наряду с английской классической политической экономией) теоретическими источниками марксизма.

1

Нельзя, однако, не видеть также исторических и теоретических ограниченностей, слабостей «философского социализма», обусловивших его кризис в конце 40-х годов.

B последнем счете все они коренились в том, что представление об истории все еще было идеалистическим и даже телеологическим. Отсюда и неизбежные отступления от принципа социального детерминизма, а временами даже апелляция к вере, находившаяся в противоречии с самим принципом рацисЖалистического обоснования социалистического идеала.

Идеализм русских социалистов-утопистов в понимании исторического процесса проявлялся прежде всего в многократно развивавшихся ими положениях о том, что история есть не что иное, как развитие, развертывание идеи, проходящей через ряд фазисов. Белинский, к примеру, полагал, что «все общее, все субстанциальное, всякая идея, всякая мысль — основные двигатели мира и жизни» (16^ т. V, стр. 45—46). A потому «история есть фактическое жизненное развитие общей (абсолютной) идеи в форме политических обществ» (там же, стр. 95). «В историю должно входить только необходимое, существенное, только то, что оставляет по себе вечные, неизгладимые следы, а это — идея» (16, т. VII, стр. 58) ¹⁰°.

Гегелевским по своему происхождению является у русских мыслителей и понятие народного духа: «Источник внутренней истории народа заключается в его «миросозерцании», или его цепосредственном взгляде на мир и тайну бытия» (16, т. V, стр. 328). «Содержание истории составляет таинственная психея народа» (там же, стр. 541)¹⁰¹-

И даже когда речь заходит о роли материальных факторов в истории, о «материальной потребности» как «исходном пункте нравственного совершенства» (16, т. VIII, стр. 287), и тогда русские социалисты не выходят за пределы исторического идеализма: просто, оказывается, «дух не гнушается никакими путями и побеждает материю ее же собственным содействием, ее же собственными средствами» (там же).

Правда, самые общие понятия гегелевской философии— «идея», «дух», «разум» — все же подвергаются трансформации. «Идея» у Герцена или Белинского далеко не то же самое, что «идея» у Гегеля¹⁰². У русских социалистов «идея» — это в конце концов не божественный разум, а деятельность реального исторического человечества, законы его движения. Законы диалектики понимаются ими не как формы существования надмирового духа, а как законы развития хотя особой идеальной, но вместе с тем и вполне реальной «личности» — человечества. Основные категории диалектики рассматриваются либо как законы его развития, раскрывающие его природу, либо как понятия, фиксирующие несовпадение сущности человека с условиями его существования. История в целом истолковывается соответственно как движение человечества к бытию, наиболее адекватному его природе. «В непосредственной жизни человечества, — писал Белинский, — мы видим стремление к разумному сознанию, стремление — непосредственное сделать в то же время и сознательным, ибо полное торжество разумности состоит в гармоническом слиянии непосредственного существования с сознательным» (16, т. VIII, стр. 278). Здесь мы обнаруживаем близость социалистической мысли не только с Гегелем, но также с философским антропологизмом, с Фейербахом в частности.

B таком контексте, естественно, понятие «человечество» выступало на передний план. Человечество — это и есть исторический субъект, который живет, трудится, развивается. Поэтому «человечество» — одно из основных понятий в исторической науке: «Сущность истории как науки состоит в том, чтоб возвысить понятие о человечестве до идеальной личности; чтоб во внешней судьбе этой «идеальной личности» показать борьбу необходимого, разумного и вечного с случайным, произвольным и преходящим... Да, задача истории — представить человечество как индивидуум, как личность и быть биографиею ѳтой «идеальной личности». Человечество есть именно — «идеальная личность»: личность — потому что у него есть свое я, есть свое сознание, хотя и выговариваемое не одним, а многими лицами; есть свои возрасты, как и у человека, есть развитие, движение вперед; идеальная — потому что нельзя эмпирически доказать ее существования, указав неверующему пальцем и сказавши: «Вот человечество — смотри!»» (16, т. VI, стр. 93).

Такого рода рассуждениями заполнены многие страницы статей Белинского и Герцена. Они очень часто пишут о «великой идее человечества», бесконечном разуме, родовом мышлении человечества и т. п. (см. 16, т. VII, стр. 51; т. VIII, стр. 279, 284; 43, т. 3, стр. 43, 113).

Понятие «человечество», концепция единства законов общественного развития, идея подчиненности истории (как и природы) законам разума (отождествляемого с «духом человечества») использовались русскими революционными демократами для доказательства необходимости исторического прогресса в России, отставшей в своем развитии от более передовых стран Европы.

Однако при всей своей положительности такое понимание истории все же не спасало от идеализма и телеологии. Из положения о том, что человечество всегда находится в движении, что оно «не давало подписки жить всегда, как теперь» (43, т. 3, стр. 92), Герцен, к примеру, делал такое заключение: «Совершенствование идет к золотому веку» (там же, стр. 206). Неизбежность социализма доказывалась ссылкой на изначальную разумность истории, на ее устремленность к великой цели. Разделяя гер- ценовское убеждение в том, что «биография» человечества «имеет глубокий и единый всесвязывающий смысл» (там же, стр. 87), представление о телеологическом, целенаправленном характере исторического процесса, Белинский также в сущности лишь на этом основывал свою веру в лучшее будущее. B статье «Сочинения Константина Масальского» он писал: «Сам дух жизни, ведущий человечество, всегда на стороне нового против старого, потому что без этого исключительного и одностороннего стремления всегда к новому, всегда к будущему не было бы никакого движения, никакого хода вперед, не было бы прогресса, истории, жизни, и человечество превратилось бы в огромное стадо диких животных...» (16, т. IX, стр. 13).

Настойчиво стремясь перенести акценты с логики на жизнь, с философии на историю, с идеи на человечество, русские социалисты 40-х годов самое историю, само развитие человечества понимают все еще вдухеГегеля: «Сущность истории, — по словам Белинского, — составляет только одно разумно необходимое...» (16, т. V, стр. 95). Соответственно трактуется и взаимоотношение между историей и философией: «...философия есть душа и смысл истории, а история есть живое, практическое проявление философии в событиях и фактах. По Гегелю (насколько характерна эта апелляция!—A. B.), мышление есть как бы историческое движение духа, сознающего себя в своих моментах; и ни один философ не дал истории такого бесконечного и всеобъемлющего значения, как этот величайший и последний представитель философии...» (16, т. VI, стр. 92). И если философия, по определению Белинского, это «наука развития в мышлении довременных и бесплотных идей», то история — это «наука осуществления в фактах, в действительности, развития этих довременных идей, таинственных и первосущных матерей всего сущего, всего рождающегося и умирающего и, несмотря на то, вечно живущего...» (там же, стр. 471). «Историк должен прежде всего возвыситься до созерцания общего в частном, другими словами — идеи в фактах» (16, т. VII, стр. 53).

Объективную закономерность истории русские социалисты вслед за Гегелем пытались определить в понятиях диалектической логики — и в этом их несомненная историческая заслуга. Это касается конкретного раскрытия ими — применительно к истории — таких категорий, как закономерность, действительность, необходимость, возможность, внутреннее и внешнее, причина и следствие, цель и средства и проч.

Характеризуя в «Былом и думах» тот период в развитии науки, когда «остов диалектики стал обрастать мясом», Герцен писал: «Диалектическим настроением пробовали тогда решить исторические вопросы в современности; это было невозможно, но привело факты к более светлому сознанию» (45, т. 9, стр. 132). Эти слова в общем справедливы и в отношении того истолкования диалектики Гегеля, которое мы наблюдаем в русской социалистической мысли 40-х годов.

«...Это было невозможно», — говорит Герцен. Самипо себе абстрактные принципы логики слишком широки и общи, чтобы уловить подлинную природу исторического процесса и выразить его специфические формы, чтобы научно определить содержание практической деятельности. Можно даже с известной оговоркой сказать, что, трактуя законы истории как общие законы бытия вообще, как законы диалектики, как законы разума, законы логики, раскрытые гегелевской философией, русские социалисты на место реальных общественных отношений вольно или невольно ставили тем самым абстрактные диалектические схемы. Связь между философией и теорией исторического процесса понималась чересчур упрощенно: философия и есть якобы теория истории; формула «спекулятивной науки» (т. e. гегелевской диалектики) «исчерпывает и самое содержание» (45, т. 3, стр. 67). Подобньгм способом рассуждения по существу снимался вопрос о специфических, своеобразных законах общественного развития.

Гегелевская идея разумности жизни, истории, вошедшая в состав теоретического мышления русских социалистов и находившая выражение в отождествлении ими понятий необходимости и разумности, закона и идеи и т. n., предопределила коренной мировоззренческий порок «философского социализма». Понимание истории как беспрестанного развертывания разума человечества поневоле толкало к некоторому выпрямлению пути развития человечества, к его, так сказать, «фатализации», в частности к недооценке роли стихийных начал, фактора случайности.

Послушаем, к примеру, Белинского: «В движении исторических событий, кроме внешней причинности, есть еще и внутренняя необходимость, дающая им глубокий внутренний смысл: само движение собьгтий есть не что иное, как движение из себя самой и в себе самой диалектически развивающейся идеи. И потому в общем ходе истории, в итоге исторических событий нет случайностей и произвола, но все носит в себе отпечаток необходимости и разумности. Такой взгляд на историю, — спешит заявить Белинский,— далек от всякого фатализма: он допускает и произвол, и случайность, без которых жизнь была бы механически несвободна, но в произволе и случайности он видит зло временное и преходящее, видит силу, которая вечно борется с разумною необходимостью и вечно побеждается ею» (16, т. VII, стр. 53). Случайность, по Белинскому, это «то. что лишено идеи» (16, т. VI, стр. 100).

B духе Гегеля раскрывают категорию случайности и другие русские социалисты этого времени. Так, Бакунин в статье «Реакция e Германии» заявляет: «Я вообще не придаю случайности Никакого реального значения в истории: история есть свободное, но вместе с тем необходимое развитие свободного духа» (12, т. III, стр. 128). Равным образом и Герцен, несмотря на разного рода оговорки, несмотря на некоторый уклон к натурализму, все же придерживался того взгляда, что история есть процесс диалектического развертывания разума, составляющий содержание «родовой деятельности» человечества. Разумность истории — такова и его отправная позиция в размышлениях о движении человечества. B сущности сливая понятия «разум» и «закон» (см. 45, т. 3, стр. 125) и потому настаивая на «ограниченном» характере влияния случайности в мировом процессе (см. 45, т. 2, стр. 251), которая рассматривается им не как проявление закона, а скорее как сторона факта, несущественная для процесса в целом,— Герцен явно недооценивает ее роль в истории: «Все сущее во времени имеет случайную, произвольную закраину, выпадающую за пределы необходимого развития, не вытекающую из понятия предмета, а из обстоятельств, при которых оно одействотворяется...» (45, т. 3, стр. 135). «Случайность, — тю Герцену, — имеет в себе нечто невыносимо противное для свободного духа», и поэтому он призывал человека «выйти из мира случайности», поднявшись и развившись «в сферу разумную и вечную всеобщего» (45, т. 2, стр. 63).

Неправильно было бы говорить просто о непоследовательности, об идеалистических «ошибках» русских социалистов в понимании истории. Их исторический идеализм, концепция разумности истории были самым непосредственным образом связаны с утопически-социалистическим характером их учения: ведь если история изначально недви- жется к разумному существованию, если в закон ее развития не входит устремленность к лучшему будущему, если цель не составляет смысла жизни — а Белинский именно так понимает отношение между целью и движением: «Все разумное имеет свою точку отправления и свою цель; движение есть проявление жизни, цель есть смысл жизни» (16, т. VIII, стр. 278), — то где тогда искать гарантий тому, что человеческий род не «сойдет с ума»?

Словом, уверенность в благоприятной социальной перспективе опиралась на идеалистическую философию истории, исходящую в значительной мере из Гегеля. Именно исходя из концепции разумности истории русские социалисты весьма оптимистически смотрят «а будущее человечества; их надежды основываются в конце концов на вере в мировой разум, в неодолимость его движения KO все более полной свободе: да, в мире идет борьба и зачастую господствует зло, но силы добра, разума, справедливости в конечном счете победят инерцию косной материальной силы, повергнут зло, ибо история изначально разумна ¹⁰³.

Говоря о том, что «настоящее историческое положение» резко противоречит прекрасному будущему, когда «народы обнимутся братски, при торжественном блеске солнца разума», Белинский 'полемизирует с теми, кто представляет социализм «несбыточною мечтою разгоряченной фантазии». Его прогноз вполне радужен: «...для умов мыслящих и способных проникать в сущность вещей это настоящее историческое положение человечества, как ни безотрадно оно, представляет все элементы и все данные, на основании которых самые смелые мечты в настоящем становятся в будущем самою положительною действительностью» (16, т. VII, стр. 46).

Ho, спрашивается, на чем основывается эта вера? A вот на чем: «...так как источник прогресса есть сам жедух человеческий, который беспрерывно живет, т. e. беспрерывно движется, то прогресс не прерывается даже в эпохи гниения и смерти обществ, ибо это гниение необходимо, как приготовление почвы для цвета новой жизни, и самая смерть в истории, как и в природе, есть только возроди- тельница новой жизни» (16, т. VIII, стр. 287).

Такие понятия, как «высшая воля», «дух», использующий «великие исторические личности» как свои «орудия», «недоступная для телесных очей, но понятная разуму невидимая рука» (16, т. VIII, стр. 287—288) — это у Белинского, конечно, метафоры, но вместе с тем и выражение веры в разум человечества, который ів конце концов «вывезет»: «Бывают в истории згюхи, когда, кажется,готова погаснуть в обществах последняя искра живительной идеи, когда над миром царит ничтожество и эгоизм, когда, кажется, уже нет более спасения,—«о тут-то и близкооно,— и готовая потухнуть слабая искра жизни вдруг вспыхивает морем пламени, и осиянный ею мир дивится, откуда явилось его опасение» (там же, стр. 288).

Итак, концепция разумности истории оборачивается телеологизмом: «Нет более случайности: дух божий ведет и движет дух человеческий к его целиІ Исторический фатализм — богохульство; живая вера в прогресс и — ее следствие — сознание своего человеческого достоинства— вот плоды изучения истории, вот великое значение великой науки!..» (16, т. VIII, стр. 284). A отсюда и истолкование понятия прогресса: «Понятие о прогрессе как источнике и цели исторического движения, производящего и рождающего события, должно быть прямым и непосредственным выводом из воззрения на народ и человечество как на идеальные личности» (там же, стр. 286) — так пишет Белинский B 1844 г.

A вот как замыкается им ряд основных понятий философии истории: «Без исторического созерцания, без понятия о прогрессе человечества, без веры в разумный промысл, вечно торжествующий над произволом и случай- ностию, нет истинного и живого знания в наше время» (16, т. VI, стр. 95). Обратим внимание на это сближение и даже отождествление -понятий «прогресс» и «разумный промысл». Оно не случайно; еще и в 1845 г. Белинский утверждает: «Произвол не производит ничего великого: великое исходит из разумной необходимости, следовательно, от бога» (16, т. VIII, стр. 395; см. также т. VI, стр. 275).

Послушаем теперь Герцена: «...дух человечества, — говорит он в «Дилетантизме», — нося в глубине своей непреложную цель, вечное домогательство полного развития, не мог успокоиться ни в одной из былых форм; B этом тайна его трансценденции, его перехватывающей личности (iibergreifende Subjectivitat)» (45, т. 3, стр. 86). 18 ноября 1842 г. Герцен записывает в дневнике: «Человечество достигает истины, краеугольные основы его бытия нравственного лежат в нем (an sich), но ясны ему могут быть на конце развития, а не при начале, не в прошедшем. Всею истиной прошедшее никогда не обладало. Да и это фундаментальное, истинное есть всеобщее, идея, бог, и притом бог, понятый не jenseitlich [потусторонне], не фантастически образно, а в имманенции и присущей ей трансценденции (мир мышления, нравственности, идеи, уничтожающей, снимающей все временное, как трансценденция самой природы и человека). Важно не слово, а понятие, смысл» (45, т. 2, стр. 243). И далее, самое для нас интересное: «Все течет и текуче, но бояться нечего, человек идет к фундаментальному, идет к объективной идее, к абсолютному, к полному самопознанню, знанию истины и действованию, сообразному знанию, т. e. к божественному разуму и божественной воле» (там же).

Если Гегель, говоря о подчинении процесса всемирной истории разуму, утверждал: это известно из «той религиозной истины, что мир не предоставлен случаю и внешним случайным причинам, но управляется провидением» (34, т. VIII, стр. 13), то русские социалисты, утверждавшиеся на атеистических позициях, отвергают теологические тенденции. Однако, поскольку они принимают концепцию разумности истории, они не в силах последовательно развести сливавшиеся у Гегеля понятия «закон», «разум» и «бог», не могут совсем отрешиться и от религиозной терминологии.

Можно, конечно, говорить о формальном характере упоминаний у них бога. Ho тот факт, что и Белинский и Герцен все же не могут вовсе отбросить этого понятия, говорит сам за себя достаточно выразительно ¹⁰⁴.

Таким образом, «союз» гегелевской философии с социализмом отражал не только сильные, но и слабые стороны этих учений: он включал в себя и абстрактно-просветительские представления о социализме как об обществе, к которому изначально стремится якобы івсе человечество, и чреватую телеологизмом идею разумности истории...

2