ЛЕКЦИЯ 5. Раннелиберальная юриспруденция. Западники и славянофилы

Нельзя не признать, что дню 14 декабря 1825 г. принадлежит исключительная роль в истории российской юриспруденции. Первое открытое противостояние укорененной политической системе оказало сильнейшее воздействие на правосознание общества, положив начало не только революционной традиции.

Крушение движения декабристов произвело шоковое воздействие на юридическую мысль. Прямое продолжение декабристской традиции оказалось тупиковым путем. Юридическая мысль прокладывает себе новое русло, истоки которого — в философско-правовых веяниях первой четверти XIX века (Гегель и другие представители немецкой классической философии). Они сосуществовали с декабризмом, но начиная со второй половины 20-х годов стали полностью определять характер и содержание идейного поиска. He политическое действие, а философское осмысление исторического пути России, ее самоидентификация, разгадка ее судьбы стали сердцевиной духовной ауры времени. Однако 14 декабря 1825 г. наложило на этот поиск свой отсвет, придав исканиям этой мысли освободительный в конечном счете характер.

Ha передний план выходит теоретическая работа, сосредоточенная на осмыслении места России в мировом сообществе, поиск типа развития, отвечающего национальным интересам, прежде всего интересам народа, его социальному преуспеянию. Проблема “Россия и Запад” сфокусировала социальные, политические, юридические, религиозно-нравственные искания. Смысл прогресса, свобода и необходимость, государство и личность, соотношение личного и общественного начал в человеческом сообществе — весь этот спектр проблематики, складывавшийся на протяжении второй половины 20-х — в 30-х годах, дает основание рассматривать эти годы как некое целое, заключающее в себе в значительной мере всю содержательную сторону дальнейших идейных поисков до народничества включительно.

Случилось так, что русское раннелиберальное направление подняли на щит почти мальчики, младшие современники декабристов. He без вызова, с сокровенным смыслом противопоставляя себя французским философам-традиционали» стам, энциклопедистам, они назвали себя любомудрами, буквально переведя на русский греческое слово. Их первому немногочисленному объединению — Обществу любомудрия суждено было сыграть значительную роль в истории рус* cKoro правосознания.

Для раннелиберальнои юриспруденции характерной чертой, подчеркнем еще раз, стала борьба за свободу, против крепостного права путем реформ, уступок сверху. B условиях кризисного состояния Отчизны первые либералы страстно искали выход из тупика, обращаясь к анализу и сравнению путей и перспектив развития России в рамках всемирной истории. Поляризация взглядов на эти проблемы привела их к идейному размежеванию на славянофилов и западников. Камнем преткновения стала трактовка принципа свободы личности в политико-юридическом построении “друзья — враги”.

Свободная, независимая личность должна, по мнению западников, находиться в центре всех юридических идеалов и институтов; установка на ее самоценность, достоинства и развитие должна определять движение народов по пути прогресса.

Принципиально иными были правовые ценности у славянофилов. B их основе — не личностное, а сверхличностное начало (Бог) — верховный закон согласия и любви, имеющий свое оправдание в себе самом, а не в личной свободе каждого. Ориентация на личность для славянофилов порочна, ибо означает ориентацию на начало разобщающее, противоположное началу примирения и единения. K.C. Аксаков утверждал прямо, что личность как принцип есть зло.

Отрицательное отношение к личной свободе как правовой ценности теснейшим образом было связано у славянофилов с критикой рационализма. Рационализм рассматривался как духовная основа индивидуализма, как основание утвердившихся на Западе частной собственности, “искусственных” государственных образований и западных правовых схем. Напротив, ориентация на сверхличностное начало обосновывалась сверхиррациональной цельностью духа, апологией православия и общинного быта русского народа.

Сообща молодые либералы активно выступали против теории официальной народности, критиковали несправедливости общественного устройства России, ратовали за просвещение, очищение нравов, воспитание гражданственности в народе. Ho самостоятельного политического движения народных масс они боялись и потому ограничивались борьбой за реформы, то есть искали компромисс между крепостниками и буржуазией.

Первым западником и одновременно первым славянофилом является парадоксальный Петр Яковлевич Чаадаев (1794 — 1856). Парадоксальный потому, что его идеи послужили источником споров “друзей — врагов” о путях и судьбах России, причем эти идеи находились в поле зрения как тех, так и других в отстаивании своих взглядов.

Чаадаев — дворянин, его дедом с материнской стороны был князь M.M. Щербатов. У него типично декабристская биография: университет, участие в Отечественной войне 1812 года и заграничных походах, масонство. B 1821 году Чаадаев дал согласие войти в Северное общество декабристов, но затем уехал путешествовать за границу, где находился с 1823 по 1826 год (Германия, Англия, Франция).

B 1826 году он возвращается в Россию и ведет затворническую жизнь до лета 1831 года. Многие факты его биографии остаются загадочными, уже при жизни о нем ходили противоречивые легенды и слухи, чему способствовали характер и образ жизни Чаадаева, человека гордого и замкнутого.

Его “Философические письма” (1829 — 1831) — смелый вызов властям. За первое письмо — “обвинительный акт” против российских порядков (опубликовано лишь в 1836 году) Чаадаев был “высочайше” объявлен сумасшедшим и лишен права издавать свои сочинения. Напйсанная им в ответ на обвинения в недостатке патриотизма “Апология сумасшедшего” (1837) при его жизни напечатана не была. ,

Ум Чаадаева, по словам Герцена, ум “декабриста без декабря”. Он стремится осмыслить опыт неудачного восстания декабристов, обнаружить ту роковую ошибку, которая привела их к поражению. Эта ошибка видится ему в недостаточной теоретической глубине антифеодальной идеологии. Военное поражение революционеров рассматривается им прежде всего как поражение теоретическое. Ему кажется, что просветительская деистическо-материалистическая юриспруденция, которой они руководствовались, безнадежно устарела и полностью дискредитировала себя. Чаадаев находит несостоятельными и просветительские теории “естественного” прогресса общества, и заговорщические формы борьбы против несправедливости. Ему представляется, что политико-правовые установки и вытекавшие из них практические действия декабристов являлись в своей основе волюнтаристскими, не соответствовавшими направлению действия объективных законов. Именно поэтому восстание обернулось поражением и отбросило освободительное движение на десятки лет назад.

Вновь и вновь Чаадаев обращает внимание соотечественников на необходимость серьезной научной подготовки назревших преобразований. Легкомысленное отношение декабристов к теории, приведшее к трагическим последствиям, вытекало, по его мнению, из особенностей русского национального характера. “...Я теперь ни в чем не убежден так твердо, — пишет он своему другу, ссыльному декабристу И.Д. Якушкину, — что народу нашему не хватает прежде всего глубины... Мы никогда не размышляли, никогда не были движимы какой-либо идеей; и вот вся будущность страны в один прекрасный день была разыграна в кости несколькими молодыми людьми между трубкой и стаканом вина".

Проблема обновления России может быть рещеца лишь как историко-теоретическая проблема. Поэтому в новых условиях, сложившихся на рубеже 1820 — 1830-х годов, первоочередной задачей прогрессивных людей России Чаадаев считает задачу овладения фундаментальными историко-юридическими знаниями и применения их для решения назревших вопросов государства и права. Только таким путем можно достичь высокой степени развития национального правосознания, высокого уровня “сознания жизни”, который даст возможность мыслящей России очнуться от гипнотического сна николаевского безвременья, проникнуться смыслом “разумной жизни” и взяться, наконец, за решение важнейших государственных вопросов. Чаадаев понимает, что выполнение намеченного — задача исключительной трудности. И прежде всего потому, что самодержавно-крепостнический мир стремится согнуть, сломать непокорного человека, любыми способами навязать ему мертвящее официозное правопонимание.

B подобных условиях разумная жизнь может прерываться, ибо “жизнь разумная прерывается всякий раз, как исчезает сознание жизни".

Именно с философией права связывает Чаадаев свои надежды на успешное и динамичное развитие национального правопонимания, ибо только теория, по его мнению, может помочь русским “выиграть время” и увидеть контуры грядущего. Горячее стремление “извлечь серьезное предчувствие ожидающих нас судеб” вырастает у него до значения общенациональной задачи, в'решение которой он жаждет внести свой посильный вклад.

Известно, что для предвосхищения будущего необходимо хорошо знать прошедшее и настоящее. Ho хорошо ли знают историю родной страны русские? Отнюдь нет, считает мыслитель. “Ни одно из великих событий нашего национального существования не было должным образом характеризовано, ни один из великих переломов нашей истории не был добросовестно оценен”. Даже русских летописцев открыли в конце XVIII века не отечественные, а немецкие ученые, приглашенные в страну, и только талантливый Карамзин внес заметный вклад в изучение русской истории, рассказав “звучным слогом дела и подвиги наших государей”.

Различая историю русского народа и историю царей, в “Философических письмах” автор с горечью указывает на отсталость России по сравнению с Европой. Цари своим произволом нарушили естественный ход политических событий. “Россия шествует только в направлении своего собственного порабощения и порабощения всех соседних народов. И потому было бы полезно не только в интересах других народов, а и в ее собственных интересах заставить ее перейти на новые пути”. B чем же причина столь печального положения России? B крепостничестве, считает Чаадаев, которое насквозь пронизало страну, которое отравляет все. “Эти рабы, — писал он, — которые вам прислуживают, разве не они составляют окружающий вас воздух? Эти борозды, которые в поте лица взрыли другие рабы, разве это не та почва, которая вас носит? И сколько различных сторон, сколько ужасов заключает в себе одно слово раб! Вот заколдованный круг, в нем все мы гибнем, бессильные выйти из него. Вот проклятая действительность, о нее мы все разбиваемся. Вот что превращает у нас в ничто самые благородные усилия, самые великодушные порывы. Вот что парализует волю всех нас, вот что пятнает все наши добродетели .

B крепостном праве, заявляет Чаадаев, повинно не только государство, но и русская церковь. Bce беды России он видел в ее недостаточной христианизации, которая помогла бы преодолеть его. Кроме того, сама форма христианства, утверждавшаяся в России, — православие — обособила страну от других народов. Православие полностью подчинено нуждам государства, насаждавшего рабство в стране. Напротив, католицизм является средством преодоления национальной ограниченности, стремлением к всечеловеческому единству. Он пишет: "Все народы Европы, подвигаясь из века в век, шли рука об руку... Вспомните, что в течение пятнадцати веков у них был только один язык при обращении к Богу, только один нравственный авторитет, только одно убеждение...” A православие соборно лишь на словах, а на деле проводит политику духовной изоляции и нетерпимости к инакомыслию, что обособляет Россию от европеиских народов и сохраняет в ней несправедливость.

Мыслитель подчеркивает огромную роль религии B жизни общества и человека: “Окиньте взглядом всю картину развития нового общества, и вы увидите... что в христианстве, и только в нем, разрешалось все: жизнь · частная и жизнь общественная, семья и родина, наука и поэзия, разум и воображение, воспоминания и надежды, радости и горести”. Сама история видится Чаадаеву как единая и целостная в своем развитии. B основе этого лежит прежде всего духовно-правовое начало. “Народы — существа нравственные, точно так, как и отдельные личности. Их воспитывают века, как людей воспитывают годы .

B России, к сожалению, отсутствует то, что на Западе обеспечила католическая церковь: гражданские права, упорядоченная, устойчивая жизнь. Поэтому главной причиной ее отсталости и застойного существования является отсутствие связи между этапами ее истории, а также недостаток прогрессивных культурных традиций. Bce это превратило Россию в государство без дисциплины форм, то есть без дисциплины логики, права, социальных условностей, в страну, где правители мало что знают об “идеях долга, справедливости, права, порядка . B сравнении с римско-католической семьей народов Россия как бы отпала от человеческого рода. Христианство пришло к нам из Византии — ‘из жалкой, презираемой всеми Византии”, которая только что была отторгнута от всемирного братства европейских народов. Вследствие этого мы оказались непричастными к всемирно-историческому прогрессу и сделались жертвой монгольского завоевания. После освобождения эта же непричастность мешала воспользоваться идеями, возникшими за это время у западных соседей, в результате мы подпали под еще более жестокое рабство крепостной зависимости.

B то время, по мнению Чаадаева, как весь мир перестраивался заново, мы по-прежнему прозябали, забившись в свои лачуги, сложенные из бревен и соломы. “Словом, новые судьбы человеческого рода совершались помимо нас”. K тому же “мы стоим как бы вне времени, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось. Дивная связь человеческих идей в преемстве поколений и история человеческого духа, приведшие его во всем остальном мире к его современному состоянию, на нас не оказали никакого действия”. И далее: “Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем без прошлого и без будущего, среди плоского застоя”. Прервана связь поколений.

“Мы появились на свет как незаконнорожденные дети, без наследства, без связи с людьми, предшественниками нашими на земле, не храним в сердцах ничего из поучений, оставленных еще до нашего появления. Необходимо, чтобы каждый из нас сам пытался связать порванную нить родства... У нас совсем нет внутреннего развития, естественного прогресса: прежние идеи выметаются новыми, потому что последние не происходят из первых, а появляются у нас неизвестно откуда”. Жизнь без наследства и преемственности, без перспективы и будущности, по мысли Чаадаева, не имеет большой ценности. Русское правосознание, утверждает он, должно пройти через горькое, но необходимое самоотрицание. “Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения,· мы исказили”.

Новый путь развития русских — это выход из исторического тупика, это единение России и Европы, так чтобы не просто слепо и поверхностно усвоить западные формы, но, впитав в кровь и плоть социальную идею католицизма, от начала повторить все этапы европейской государственности, ибо Запад — “наследник, блюститель и хранитель всех предшествующих цивилизаций...” Чаадаев доказывал всем русским людям и прежде всего образованному и мыслящему слою такую мысль: если хотите быть народом историческим, то оставьте всякую надежду на возможность идти каким бы то ни было иным путем, кроме того, которым идет Европа, ибо этот путь единый для христианских народов, желающих пройти его по земле в качестве исторических. Официальная политика изоляции России от Запада ошибочна. “Обособляясь от европейских народов морально, мы тем самым обособляемся от них и политически...” Российскому народу, считал он, еще только предстоит начать политическую жизнь, и передовой опыт Европы мог бы стать для россиян уроком.

Юридический идеал Чаадаева — антипод николаевской России. Главное не в форме правления, а в том, чтобы “человеческий ум приобрел наивеличайшую энергию”, а люди не замыкались в глуповатом благополучии и блаженном самодовольстве.

После критики славянофилами и охранителями его нелестного отзыва о судьбах России, после обвинений в презрительном антипатриотизме и католицизме, серьезного диалога с Пушкиным, который в последние голы жизни все больше становился сторонником православных ценностей и отечественной государственности*, Чаадаев частично признает за собой факт “преувеличения”, и в “Апологии сумасшедшего” слышны некоторые славянофильские мотивы с корректировкой его учения на основе тех реалий, которые произошли со времени “Философических писем" — первого “выстрела в темную ночь” (Герцен).

Были до некоторой степени пересмотрены представления о том, какое место занимают каждый народ и группа народов в достижении единства человечества, его прогресса и братства, в рамках которого признана мессианская роль России в будущем. Результаты революции 1830 года во Франции, приведшей к власти финансовую олигархию, высказывания ведущих европейских политиков, например Д. Гизо, а затем амбиции Наполеона-младшего, не говоря уже о пышных цветах пангерманизма в лице милитаристской Пруссии, проникнутой идеей европейской или национальной исключительности, победное шествие материализма в Германии, где взгляды Гегеля и любимого им Шеллинга об Абсолюте — мировом разуме отступили перед прозой жизни, и многие другие факторы вызвали у Чаадаева некоторый скепсис и разочарование в божественном предназначении европейских народов. Однако основная идея западников — единое шествие человечества и его прогресс, осуществляющиеся по воле Провидения, прежде всего в истории Европы, — остается неизменной. Чего стоит такой пассаж: “В самом деле, взгляните, что делается в тех странах, которые я, может быть, превознес, но которые, тем не менее, являются наиболее полными образцами цивилизации во всех ее формах”.

Вполне славянофильская по форме, разоблачающая лицемерие и фальшь европейских порядков, указывающая на ту пропасть между юридическим и политическим, между словом и делом их правителей, в своей закваске эта идея содержит принципиальное и не изжитое никогда Чаадаевым одно “но”... Зто “но” — признание философом, несмотря на очевидное словоблудие европейцев, их истории как “наиболее полного образца цивилизации во всех ее фор-

A w*

Хорошо известны строки из письма Пушкина к Чаадаеву, но не грешно привести их здесь еще раз: “Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как человек... — я оскорблен, но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков”, мах”. Самобытная православная цивилизация в глазах Чаадаева по-прежнему остается ненормальной, не имевшей по воле Провидения в прошлом истории, требующей в будущем модернизации на манер той, которую осуществил у себя цивилизованный Запад и начал осуществлять на родимой почве Петр Великий. Человечество имеет только одну историю, и она реализуется в единой цивилизации по европейскому образцу, где воля Бога наиболее адекватно понята католицизмом.

Методологические основы чаадаевской юриспруденции, почти ничем не отличающейся от декабристской, не позволили ему мыслить историю России и ее судьбы вне связи с Европой. Справедливости ради нужно сказать, что, лишая наше Отечество прошлого и настоящего, квалифицируя его историю по европейским стандартам как отсталость, называя ее пустыней, он пророчит России высокую миссию в будущем — “обучить Европу бесконечному множеству вещей, которые ей не понять, “как ни странно, без России”. Аргумент же для подтверждения этой высокой миссии вполне в духе низкопоклонства перед Западом: “Таков будет логический результат нашего долгого одиночества: все великое приходило из Пустыни”.

Последнюю фразу сегодня, после громадных успехов в изучении богатой истории России C.M. Соловьевым и его последователями, можно смело назвать русофобской, но в то время она, конечно, была извинительна для первого западника. Печальнее то, что, лишая Россию прошлого и настоящего и наделяя ее ролью “учителя Европы” в будущем, он не предлагает четкой юридической программы для этого, кроме отдельных красиво звучащих, но ничего не говорящих тезисов: “У меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество”'. Этими “важнейшими” вопросами для Европы, олицетворяющей, по Чаадаеву, все человечество, стали вопросы “куска”, капитала.

B этих условиях продолжать питать к Европе свои юношеские масонские иллюзии — значит впадать в ребячество и не видеть “слона” в “западном зоопарке”. Его уже приметил тот же Пестель, когда писал о европейской “аристократии богатств’, которая “гораздо вреднейшая аристократии феодальной".

Будущему спасителю цивилизованного Запада — русскому народу (здесь Чаадаев — провидец, достаточно взглянуть на историю умирающего в преддверии третьей мировой войны XX века) рекомендуется приобщиться как можно более полно к общечеловеческой культуре (читаем — европейской), не самоизолироваться, изжить “черты национального бахвальства” (читаем — патриотизма).

Англия для Чаадаева — “славный остров”, ее любит “английский гражданин, гордый учреждениями и высокой цивилизацией своего славного острова”. B России же любят свою страну, конечно, иначе, чем английский гражданин свою, “по-самоедски”, так же как чукча любит “свои родные снега, которые сделали его близоруким, закопченную юрту, где он, скорчившись, проводит половину своей жизни, и прогорклый олений жир; заражающий вокруг него воздух зловонием...’ Дальше нет смысла цитировать первого русофоба, который кичился: Я^не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с замкнутыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной. Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить его... Я полагаю, что мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеверия”.

Субъективно так оно, возможно, и было: Чаадаев по-своему искренне любил Россию и желал ей добра, но у идей, имеющих юридическое значение, существует и своя собственная судьба, так называемая объективная сторона, когда идеи становятся полностью суверенными от ума своего создателя и живут в истории собственной жизнью. Отсюда — высокое значение и цена слова, имеющего гражданское звучание, и необходимость отвечать за него перед самим собой и перед судом истории. Недаром в русском правосознании укоренилась максима: “Слово — серебро, молчание — золото”, а наш настоящий пророк-баснописец Иван Андреевич Крылов, который борзописцу Чаадаеву не чета, советовал: “Великий человек лишь громок на делах и думает свою он думу без шуму”.

Важно различать Чаадаева и чаадаевщину, как Гегеля и гегельянство, Ленина и ленинизм, Горбачева и горбачевщину, Ельцина и ельцинизм и т.д. C объективной стороны парадоксальная, весьма противоречивая концепция Чаадаева, становясь чаадаевщиной в процессе преподавания им своих идей “с подвижной кафедры, которую он переносил из салона в салон” безгласной России, ориентировала правосознание светской молодежи на отказ от своего прошлого, на нигилизм в отношении к настоящему, на приношение в жертву первого и второго вне всякой преемственности к будущему. A будущее наше нацеливала на реализацию абстракции общечеловеческих ценностей, что в конечном счете превращало Россию в заложницу цивилизованной “старухи-процентщицы” (Достоевский) Европы, которая рано или поздно использует русских для решения своих социально-политических проблем.

Как бы споря с таким отношением к России, к ее прошлому, настоящему и будущему, Пушкин писал:

Два чувства дивно близки нам —

B них обретает сердце пищу —

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

Ha них основано от века,

По воле Бога самого,

Самостоянье человека,

Залог величия его.

Кстати, уже в то время сформировалась печально знаменитая доктрина Д. Монро в самой “демократической” тогда, да и сейчас стране Запада — США с ее циничным тезисом: “У Америки нет друзей, у нее есть лишь интересы”.

Чтобы окончательно поставить точку в оценке чаадаевщины, приведу еще несколько прекраснодушных маниловских фраз из “Апологии сумасшедшего”: “Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. He через родину, а через истину ведет путь на небо”. Сказано громко, но в том же самом духе масонской утопии исправления человечества, где Родине уготована роль “козла отпущения”, ~- в духе, который так и не выветрился из седой головы Чаадаева вплоть до его смерти.

Эти глубокие строки Пушкина из стихотворения 1830 года, написанного по поводу польского восстания, можно смело отнести как к Чаадаеву и его сторонникам, так и ко всем либералам-западникам более поздних времен:

Ты просвещением свой разум осветил,

Ты правды чистый лик увидел,

И нежно чуждые народы возлюбил,

И мудро свой возненавидел.

Правда, некоторые ученые, например бывший до 1917 года либералом профессор-юрист E.B. Спекторский, эмигрировавший в Европу и ставший там консерватором, защитником национальных интересов Родины, но только досоветской, ушедшей в небьггие после революции, доказывает, что на закате своей жизни Чаадаев стал православным философом, патриотом своей страны, “пове- ровавшим в высокое религиозное призвание России”. Если это так, то Бог, возможно, и простит ему прижизненное невольное предательство юридических идеалов Родины-матери. Земной же суд истории не имеет сослагательного наклонения. И в памяти потомков Чаадаев был и останется тем, кто посеял в буйных головушках своих современников, еще не сформировавших зрелого национального правосознания, семена нигилизма и радикализма, которые так пышно взошли в России XX века, в том числе и в постсоветское время.

Герцен был прав, когда величал Чаадаева “декабристом без декабря”, который “разбил лед 14 декабря”, после чего “рабье молчание было нарушено”. Вот только в каких целях разбил? Ведь хорошо известно, что молчание не доказывает присутствие ума, но доказывает отсутствие глупости. Одна голая, эффективная, во многом справедливая критика недостатков николаевской России без конструктивной юридической программы преобразований страны, да еще полностью жертвующая ее национальными интересами в угоду всемирного масонского братства, внесла смятение в умы тогдашнего поколения. He отсюда ли идет череда анархиствующих фрондеров и “лишних людей”?

Почему же тогда выше я назвал Чаадаева “первым западником и первым славянофилом”? Дело в том, что до издания им своих писем не существовало ни западничества, ни славянофильства как юридических течений, Чаадаев — их “отец-основатель”. Слушая прилежно салонные лекции маститого профессора, знакомого с легендарными “мучениками” — декабристами и друга самого Пушкина, неоперившиеся студенты, как водится, живо комментировали и развивали меж собой его мысль. Некоторые стали его восторженными поклонниками — это будущие западники. Другие, сомневаясь в аргументах учителя, стали в будущем славянофилами.

Заслуга Чаадаева перед юридической мыслью России не столько в ответах, сколько в постановке ребром ее насущных вопросов. B этой части Чаадаев вторит Карамзину, заставляя в дворянских салонах не болтать о “всякой всячине”, а хоть немного задумываться о судьбах своей Родины и ее народа, их исконных юридических ценностях и будущих идеалах.

Западник Тимофей Николаевич Грановский (1813 — 1855) превратил кафедру всеобщей истории Московского университета в трибуну общественного протеста против самЬдержавия. Он родился в Орле в дворянской семье, окончил юридический факультет Петербургского университета (1835), стал профессором всеобщей истории Московского университета (1839 — 1855).

Показывая в лекциях закономерность и прогрессивность исторического процесса, Грановский подводил слушателей к выводу о преходящем характере крепостнических порядков, об их политической обреченности. Он был великолепным оратором, ученым, глубоко разрабатывавшим различные исторические проблемы, не забывая о важности историко-правового опыта для судеб русского народа. Яркие картины феодального быта Западной Европы, рассказы о тяжелой судьбе французских вилланов наталкивали слушателей на аналогию с русской крепостнической деревней.

Его органическая теория человечества трактовала развитие России как составную часть всемирной истории и была направлена против “квасного” патриотизма славянофилов и реакционных националистических построений немецких теоретиков, преувеличивавших роль “германского племени” в возрождении человечества.

Человечество есть единая семья, оно “одушевлено одним духом”, народы относятся к человечеству как индивиды к народу, они взаимосвязаны, происходит распространение “цивилизации” данного народа на другие народы так, что каждый из них вырабатывает непреходящие ценности. Результатом взаимодействия и борьбы народов является “смешение народностей и обмен их умственных сокровищ”. У людей есть общая цель — достижение общественных духовных и материальных благ, и, хотя “в человечестве... народы преходят”, “цель остается”. Достижения стареющего народа переходят к новому, молодому, который в свою очередь разовьет эти достижения и передаст историческую эстафету. Грановский подчеркивал, что если немцы исследовали вопрос о немецкой древности в духе “тевтономании”, то исследования русской древности послужили опорою панславизма и теории единения царя и народа.

B кружок западников входили также П.В. Анненков, В.П. Боткин, И.В. Вернадский, К.Д. Кавелин, Б.Н. Чичерин. Они критиковали существующий общественно-политический строй, крепостное право и настаивали на реформах по западному образцу, считая целесообразным установление ограниченной монархии и введение гражданских свобод.

Наиболее известные представители славянофилов — A.C. Хомяков, И.В. Киреевский, Ю.Ф. Самарин, K.C. Аксаков. Они спорили с западниками о путях отмены крепостного права, о том, какие политико-правовые институты лучше обеспечат народную свободу, какими путями России идти вперед. Ориентацию на западные ценности славянофилы решительно отвергали, доказывая, что у русского исторического развития свой, особый путь. Они восхваляли тишину и спокойствие православной Руси. Славянофилы противопоставляли исконное славянское общество и государство, считая последнее вторичным по отношению к жизни народа.

Эта позиция особенно ярко прослеживается в творчестве Константина Сергеевича Аксакова (1817 — 1860) — русского литератора и историка, сына известного писателя C.T. Аксакова. B 15 лет он поступил в Московский университет на филологический факультет. Там сблизился с кружком H.B. Станкевича, с которым были связаны многие известные русские деятели: Белинский, Боткин, А.И. Тургенев, Катков, Бакунин. После смерти Станкевича, а также идейных разногласий с Белинским Аксаков примкнул к кружку A.C. Хомякова и стал в 40 — 50-х годах одним из вождей славянофилов.

Поездка за границу, осуществленная Аксаковым в 1838 году, не произвела на него большого впечатления, он быстро вернулся в Россию под родительский кров. B 1841 году Аксаков защитил магистерскую диссертацию о Ломоносове. Она была готова гораздо раньше, но цензура заставила изменить некоторые оценки Петра І'И его эпохи. ^ _и

Государство, по теории Аксакова, есть.воплощение “правды внешней”, “при* нудительного закона”. Оно противоречит самому духу русского народа и всего славянства в целом, изначально вследствие “племенных особенностей” готового для восприятия “великой правды православия”. Аксаков утверждал, что славянские племена сами “составить” государственное устройство “не могли по существу их, не могли и не хотели принести в жертву внешнему закону закон внутренний, не могли и не хотели обратиться сами из общины в государство...” И в то же время “правда внутренняя” могла развиваться только под опекой правды внешней”. Поэтому русский народ “сознал и понял необходимость государственной власти на Земле и добровольно призвал ее извне” (Земля — одновременно синоним русского народа). ,

Норманнская теория позволила Аксакову увидеть в истории России две силы — Землю и Государство, находящиеся в “системе взаимного невмешательства”. Государство функционировало по своим законам “правды внешней’, ничем не нарушая внутренней жизни Земли, которая несла неизбежные государственные повинности, но зато имела возможность жить своей самобытной жизнью.

Аксаков абсолютно исключал вмешательство Государства в дела Земли. Земля же имела возможность оказывать определенное, хотя и чисто пассивное, влияние на Государство. “Самостоятельное отношение безвластного народа к полновластному государству, — писал он, — есть только одно: общественное мнение”. У Земли не было политических прав, но она оставила себе “неотъемлемое право духовной свободы, другими словами, свободы мысли и слова”. B истории Руси наиболее яркое проявление этой свободы Аксаков видел в земских соборах,' которые государь созывал, когда находил нужным, и на которых Земля, т.е. народ, высказывала свои мнения, “не настаивая на их исполнении”.

B записке “О внутреннем состоянии России”, направленной Александру II, Аксаков утверждал, что реформы Петра I нарушили исконные взаимоотношения между государством и народом. “Государство, — писал он, — совершает переворот, разрывает союз с Землей и подчиняет ее себе, начиная новый порядок вещей”. Тем самым оно отвергло основной принцип своего существования в допетровской Руси, настойчиво вторгаясь во внутреннюю жизнь народа так, что довело народ до “животного состояния”, поставило его “в положение раба”. Необходимо восстановить “духовную гармонию” в России на основе формулы: “Правительству — право действия и, следовательно, закона; народу — сила мнения и, следовательно, слова”.

B выводах славянофилов важная роль принадлежала тезису об историческом праве крестьян на землю, из которого вытекали три положения: 1) о необходимости освобождения крестьян с землей; 2) о наличии двух взаимоограничивающих прав на землю — права владения землею, принадлежащей крестьянам, и права собственности на землю, принадлежащую помещикам; 3) о принадлежности верховного права собственности на землю Российскому государству.

По мнению славянофилов, прошлый уклад русской жизни отличался крепкими религиозно-нравственными устоями, на которых зиждилась не только личная, но и социально-политическая жизнь. Религиозно-нравственный закон, говорили они, и ныне составляет незыблемую основу и "живую душу” крестьянской общины. Ю.Ф. Самарин, споря с Чаадаевым, доказывал, что христианство именно в России нашло для себя благоприятную почву и что русская община, “просветлившись” религиозным сознанием, а именно православием, “стала как бы светскою, историческою стороною церкви”. Вся Россия изображалась славянофилами как одна грандиозная община, совокупность множества “миров”, откуда постоянно распространялись одинаковые понятия, убеждения, обычаи, заменяющие законы. B общинном начале они видели главный источник русской жизни. Ha его основе, по Хомякову, может развиться целый гражданский мир.

Для объяснения происхождения государства в России славянофилы прибегали к доводам норманнской теории. Вслед за “норманистами” они доказывали, что государство в России образовалось не в результате закономерного развития общества, а вследствие добровольного договора о приглашении чужого племени извне. Пришельцы принесли готовый аппарат государственной власти, но русский народ остался чуждым его принципам. Между Русским государством и общиной, по мнению славянофилов, создаются особые отношения, при которых они существуют параллельно, сохраняя свою внутреннюю целостность и самобытность. Две силы в России, говорил К. Аксаков, два двигателя — Земля и Государство, где община (Земля) опирается на нравственный принцип, на “внутреннюю правду”, а Государство — на “внешний” и “формальный” закон. Преобладание “внешнего закона” в обществе над “внутренней правдой”, по мысли славянофилов, ослабляет нравственное достоинство человека и опустошает его “душу”. Этим характеризуется положение на Западе: там закон одержал победу над совестью, право — над правдой, форма — над свободой; там человек оказался перед опасностью потери истинно нравственного облика.

B России Государство не вмешивалось во внутренний мир Земли, точно так же как и Земля не претендовала на функции Государства. Ha Западе — внутренний раздор и борьба породили в низших классах стремление получить политические права, поставить себя на место государства. Ho, по мнению славянофилов, народ не может и не должен “выйти из самого себя”, поставить себе задачу перейти в другую, принципиально иную, несвойственную и недоступную ему область государственности. “Огосударствление народа”, то есть стремление к демократическим и республиканским формам правления, где народ может оказать влияние на политическую власть, славянофилы считали тягчайшим грехопадением.

Для славянофилов характерна идеализация Московской Руси XVII века, которая, по их мнению, представляла собой не что иное, как союз земледельческих общин с самодержавной властью царя (народная монархия). Идеальным государственным учреждением того времени, как они утверждали, был Земский Собор, в котором осуществлялось якобы единение царя с Землей.

Славянофилы стремились учесть интересы всех сословий русского общества: крестьянства, нарождающейся буржуазии и, конечно, помещиков, благосостояние которых должно было быть обеспечено и после крестьянской реформы. Они во многом удачно раскрыли слабые стороны западного либерализма, присущие ему противоречия и несправедливость.

Правомерно поставив вопрос о специфике развития России и о необходимости ее исследования, славянофилы относились к историческому прошлому нашей страны (в допетровские времена) некритически, их мечты возродить московскую систему, которая представлялась им идиллически, оказались пустыми. Отвергнув западный либерализм, они не смогли предложить реальных средств обуздания абсолютизма.