<<
>>

ЛЕКЦИЯ 5. Юриспруденция русского народа. Е.И. Пугачев

Последняя четверть XVIII века отмечена, с одной стороны, значительным усилением дворянской диктатуры, законодательным оформлением сословного строя, усилением репрессий и цензуры, а с другой — самой мощной в истории России крестьянской войной.

Это привело, как мы уже знаем, к идейной поляризации в отечественной юриспруденции, где наряду с охранительным лагерем начинает складываться оппозиционный лагерь в лице просветителей и первого русского революционера Радищева.

Параллельно с этим юридическим лагерем продолжает идейно существовать и совершенствоваться народная юриспруденция. Ряд ее типических черт мы описали при анализе средневековой еретической мысли и мирской народной юридической платформы в “бунташном” XVII веке. Сегодня закончим обсуждение этой обширной темы, так как юриспруденция народных движений XVIII века — высшая точка развития демократического направления в феодально-крепостнической России, следы которой закрепились в правосознании русского народа и фактически сохраняются по сей день.

Извечная беда всех историков русской политико-правовой мысли, изучающих взгляды угнетенных масс феодального общества, — это необычайная скудость источников, исходящих от непосредственных производителей материальных благ — крестьян и посадских людей. Классовое происхождение письменных источников периода феодализма наложило свой отпечаток на их содержание и в значительной степени предопределило методику их исследования. Для выявления источников, характеризующих взгляды эксплуатируемых феодальных масс, нам, как правило, приходится обращаться к материалам, исходящим из класса феодалов.

Это BOBCQ не означает, конечно, что эксплуатируемые сословия не прийимали никакого участия в развитии правопонимания. Достаточно вспомнить берестяные грамоты, апокрифы, отреченные книги, “Слово о неправых учителях” дьякона Карпа и т.д., чтобы сделать вывод о том, что трудовой народ феодальной России стремился выразить свои идеи, стремления и чаяния в рукописной литературе. Однако даже в количественном отношении эти попытки никак не могут быть сопоставлены с общим потоком книжности, которая служила иным целям и иным классам.

Увы, только с XVII века в руки исследователей начинают поступать письменные источники, созданные трудовым народом, — прокламации (“прелестные листы”) восставших крестьян, произведения посадской литературы и некоторые другие сочинения. Ho и они лишь после детального источникОведческого анализа могут быть использованы юристами. Таковы челобитные крестьян, созданные в специфических условиях и не всегда объективно отражающие реальную действительность. Еще более сложны для анализа демократических идей “пыточные речи и протоколы допросов, которые зачастую давали искаженную картину, служащую удовлетворению целей допрашивающих и не показывающую реального образа народного правосознания.

Может быть, по этой причине в нашей науке, особенно советского периода, безраздельно господствовало мнение, что крестьянство (русский народ) не способно выработать даже элементы политико-юридической идеологии. Такова, в частности, позиция академика M.B. Нечкиной. Один из ее главных доводов состоял в том, что “политического лозунга борьбы с самодержавием... крестьянское восстание не выдвигало и не могло выдвинуть”.

“Конечно, — поясняла эту мысль Нечкина, — восставшие крестьяне не хотели сохранить самодержавно-крепостнический строй, но по своей темноте они просто не имели возможности подняться до формулировок политического характера, относящихся к самодержавно-крепостническому строю”.

Данная позиция вызывает несколько возражений. Во-первых, наличие монархических иллюзий вовсе не исключает существования народной юриспруденции, отрицающей правомерность сложившихся политических отношений, а также не исключает существования политических требований, направленных на установление демократических порЯдков в Русском государстве, которые имели непосредственное отношение к повседневной жизни крестьянства. Во-вторых, наивный монархизм трудового люда, мечты о мужицком царе были выражением самостоятельной юридической установки, не имеющей точек соприкосновения с официальной юриспруденцией. Наконец, разбираемая позиция абсолютизирует стихийный характер крестьянских движений, хотя даже тогда, когда Нечкина ее обосновывала, был широко известен диалектический постулат о взаимосвязи стихийности и сознательности в сфере мышления. Сейчас же, когда активно обосновываются синергетические подходы в методологии юриспруденции, не подлежит сомнению, что и примитивные бунты выражали проявления сознательности, не говоря о крестьянских восстаниях и войнах, которыми также богат

XVIII век.

Более точной представляется нам позиция, занимаемая A.B. Черепниным и рядом других ученых. “Крестьянские войны, — пишет, например, Черепнин, — характеризуются наличием прокламаций программного типа ( прелестных писем”), в которых повстанцы формулируют близкие им лозунги расправы с феодалами и представителями государственного аппарата, отобрания у них земельных владений, получения воли. Элементы сознательности, ростки идеологии пробиваются сквозь толщу стихийности. Bce более осознанные формы приобретает мысль о том, что надо добиваться радикального изменения ^условий жизни, а не просто их улучшения. Если это даже помыслы и ■ чаяния , а не устоичи- вая система идей (для чего еще не настало время), то, овладев массами, они оказываются мощным двигателем в социальной борьбе .

Несомненный интерес для обоснования народного правосознания имеют суждения E.B. Гутновой, опирающейся на материалы Западной Европы. B ее работах убедительно показано, что в ходе исторического развития происходит постепенное возрастание элементов идеологии в общественном сознании феодально-зависимого крестьянства. Она отмечает, что на ранних этапах феодализма у крестьян отсутствуют четко выраженные идеи, B позднии период развитого фе-

одализма (для Западной Европы — XIV—XV века) “в их среде появляется комплекс специфически крестьянских идей (о святости крестьянского труда, о равенстве сословий, у наиболее бедных слоев — о равенстве и даже общности имущества, о “добром короле” и его “дурных советниках” и др.), которые находят свое наиболее последовательное выражение в радикальных крестьянско-плебейских ересях”.

Как представляется, высказанные здесь предварительные замечания делают правомерной постановку вопроса о конкретных проявлениях элементов юриспруденции в сознании крестьянства на разных этапах развития освободительной борьбы.

Правосознание простого народа, идеи народной, крестьянской правды находили выражение в “отреченных книгах”, народных легендах, сочинениях крестьянских вольнодумцев, в челобитных, в указах и манифестах ставки Е.И. Пугачева. Правда не придумана народом, она — естественное порождение его трудовой жизни. Ee содержание связано прежде всего со стремлением передать землю тем, кто ее обрабатывает, с отрицанием и осуждением в той или иной форме эксплуатации человека человеком. Bce повседневные вопросы крестьянской жизни ‘по правде” должны решаться с общего согласия на основе равенства.

При этом демократические идеи обычно сочетались с наивным монархизмом — мечтой о “мужицком царе”, защитнике народных интересов. Монархические иллюзии русского народа уживались с отрицанием политической реальности, стремлением утвердить демократические порядки самоуправления в повседневной жизни крестьянства.

Идеи крестьянской правды являлись самым устойчивым элементом правосознания русского крестьянства. B “отреченной книге” “Житие Андрея Юродивого” рассказывается о приходе к власти “царя от нищеты”, который властвует строго и в интересах народа. Он кладет конец войнам и освобождает людей труда и от страха войны, и от беззакония бояр, пресекаемого смертной казнью, и от податей, и от обид. Сословная структура общества сохраняется, поскольку бояре остаются и даже становятся еще более богатыми, но одновременно уничтожается нищета: золото лопатою рассыпается перед народом. Ho, и осыпанный золотом, народ не перестает быть трудовым: оружие переплавляется в косы, серпы, плуги, чтобы ими “землю делати”.

B мечтах “о далеких землях”, “о золотом веке”, “об избавителях” русский народ выражал свой юридический идеал. Так, в легендах “о далеких землях’ обобщена практика миграционного движения за пределы досягаемости со стороны государственной власти. B легендах “об избавителях” отстранение того или иного лица от престола объяснялось народной пользой, поддерживалось весьма своеобразное явление русской истории — “самозванство” как способ замены ца- ря-угнетателя народным царем. B легендах “о золотом веке” путем противопоставления “старых добрых времен” существующей политической действительности формировалось критическое отношение к настоящему, возрождались традиционные вольности крестьянской общины, вечевого строя древнего Новгорода.

Челобитные — более развитая форма юриспруденции русского народа, связанная с активным сопротивлением феодальной эксплуатации. Это хорошо понимали идеологи просвещенной монархии. Князь M.M. Щербатов, возражая против предоставления крестьянам права жаловаться на помещиков, писал, что, получив такое право, крестьяне пойдут в суды целыми деревнями и в результате “к бунту преклонятся и на жизнь помещиков восстанут”. B 1767 году Екатери-

\

на II издала указ O бьгги помещичьим людям и крестьянам в повиновении и послушании у своих помещиков, и о неподавании челобитен в собственные ее величества руки”. Тем самым императрица выступила против вековых обычаев русского народа. Она усмотрела в челобитных, многие из которых содержали просьбы о переводе крестьян в положение государственных, угрозу самодержавию. Некоторые челобитные, составленные на сходке всем крестьянским миром, по своему содержанию напоминали ультиматумы, с их подачи нередко начинались крестьянские волнения.

Важным документом, свидетельствующим о правосознании крестьянства, является “Плач холопов” — произведение неизвестного крепостного поэта-вольно- думца. Воспроизведя крестьянскую оценку Указа о вольности дворянства 1762 года, он осуждает дворян, которые “царю послужить ни один не хочет, лишь только у нас последнее точит". Осуждает автор также запрет для помещичьих, дворцовых, экономических, посессионных крестьян участвовать в работе Уложенной комиссии, что вызвало волнения среди крестьян. Он возмущается порядками, при которых “нами, как скотами, привыкли обладать”, когда крестьянин не имеет собственности на плоды своего труда, не находит правды в суде, где процветает взяточничество. Корень всех зол крестьянский поэт видит в прозападной политике царей, в помещиках-иностранцах, которых раньше пускали в Россию для ее просвещения. Теперь же эти иностранцы “так нами владеют, что и говорить холопы не смеют”.

Далее эти аспекты демократической юриспруденции я характеризовать не буду, поскольку они во многом перекликаются с тем, что было в правосознании народа в XVII веке. Постараюсь полнее показать фольклорные представления русского народа о государстве и праве, выраженные им в мудрых пословицах и хитроумных загадках, песнях — веселых и печальных, злых и насмешливых, в которых воспевал он вольную волю и оплакивал подневольное житье. B фольклоре народ создавал свой образ идеального царя — защитника народа и остросатирический образ толстопузого боярина или жадного попа, крючкотвора-судьи или бессердечного богатея.

Нельзя думать, что все устное поэтическое творчество трудового народа было лишь плодом досуга, развлечением. Да, мы наидем в народном творчестве много лукавых усмешек, беззлобных шуточных песен, скороговорок и веселых, беззаботных сказок. Да, фольклор был для народа тои отдушинои, которая давала ему возможность унестись в мир волшебных мечтании, в тридевятое царство, в тридесятое государство, в страну избытка и довольства, где среди кисельных берегов TeKJT молочные реки. Ho вместе с тем фольклор был проявлением и ума, и достоинства народа, тем самым клапаном, который выпускал накопившиеся в народе гнев и боль, который давал зтнетенному люду возможность высмеять своих господ, показать свою правоту и ничтожность его классовых врагов и противников. “Социальная cjnuptocTb фольклора, справедливо писал B.E. Гусев, — состоит в том, что он является духовным творчеством производителей материальных ценностей, непосредственным идеологическим обобщением их трудового опыта, их общественной практики, непосредственным выражением их мировоззрения, морали, эстетических вкусов”. Одним словом, это была альтернативная картина взглядов на государство и право народных низов.

He случайно с середины XVII века издается череда запретительных указов правительства и церкви, свидетельствующих о широком распространении фоль-

клора среди угнетенных слоев русского общества, как сельского, так и городского. Один из царских указов подобного рода сохранился в пересказе верхотурского воеводы Рафа Всеволжского. B своей “Памяти” приказчику Ирбитской слободы Г. Барыбину он пишет, что в Сибири “умножилось в людях во всяких пьянство и всякое мятежное бесовское действо, глумление и скоморошество... и загадки загадывают, и сказки сказывают небылые...” Наказные ,“памяти” поручают приказчикам следить за крестьянами, чтобы они “скоморохов с домрами и с гусльми и с волынками и со всякими играми у себя не принимали”.

Сложной была борьба крестьян за свои права, и трудовой народ прекрасно это осознавал — недаром так популярна была пословица “Бог высоко, а царь далеко”. Бесправные по закону, задавленные нуждой и барским гнетом, крестьяне все же знали: “Сила и закон преступает"; варианты: “Нужда и закон преломляет”; “Где сила владеет, тут закон уступает”. Особенно наглядно эта сторона фольклора проявлялась тогда, когда народ выступал в защиту своих прав всем миром. Осознание силы коллектива в борьбе за свои права — характерная черта крестьянского правосознания. “Мир — дело велико; как всем миром вздохнут, так и временщик издохнет”, — говорили в народе. “Временщики родом велики, да недолговеки”.

Тяжкую память оставили по себе многочисленные в XVIII веке фавориты и бироны русского престола, если народ утверждал: “Всякий временщик с корени широко зачнется, да скоро изведется”. Как итоговое заключение звучит пословица, ставшая общенародной; “Мирская молва — что морская волна”. Народ отмечал силу мира, единения.

Обобщенно звучит демократическая идея: “В мире вся суть”. Весьма своеобразно оценивает пословица и такую ситуацию, когда беда для всего мира оборачивается прибылью для тех, кто этот мир угнетает: “Миру — беда, а воеводе — нажиток”.

Призывы к единству, к сплочению сил, к согласованности действий чаще всего встречаются в прокламациях восставших крестьян. Так, широко известная прокламация 1670 года обращена ко всей “черни”. Она призывает ее “заодно изменников выводить”, зовет крестьян к единству (“в совет”) с казаками и обращена ко всем “кабальным и опальным”.

Выделение роли мира, общины, артели, столь характерное для крестьянского сознания, не означало, однако, отрицания роли атамана, главаря, руководителя: пословица специально отмечала “Атаманом артель крепка” или “Без матки пчелки — пропащие детки”, “Без пастуха овцы — не стадо”, “Погибнет пастырь — розыдутся овцы”. Пословица идет и еще дальше, утверждая “Каков пастырь — таковы и овцы”, “Рыба гниет с головы”.

Призывы к единству, к совместным действиям как залогу счастливой жизни слышны в таких фразах: “У гурту и кулеш с кашею естся”. Только общие усилия могут дать результат, одиночка обречен на поражение: “Две головни курятся, а одна — николи”. Сила присуща только тем, кто объединяется: “Где стаи, там и сила”. Тот, кто сообща борется за свои права, не боится и смерти: “На миру и смерть красна”. Только сообща можно выполнить тяжелую, непосильную одиночке работу: “Где людей купа, не болит у пупа”.

B крестьянской юриспруденции присутствовала вера в будущую справедливость. Именно эта вера и явилась истоком таких пословиц, как: “Мужик сер, а ум у него не черт съел”, “Мужик — деревня: хоть серо, да збойливо”, “Алтын убогих прельщает, а Мартын богатых смущает”, “И перед нашими воротами солнце взойдет”, “Будет и на нашей улице праздник”.

Bepa в свои силы, особенно в моменты острых политических потрясений, отобразилась в пословице “Мужик гол, а в руках у него — кол!” Потому-то и учила пословица “Грози богатому, так денежку даст”. Видимо, в среде восставших крестьян была создана пословица “Чей день — завтра, а наш — сегодня”. Крестьяне прекрасно осознавали и силу свободного слова, по-своему высоко оценивали его, приравнивая к обычному оружию восставших крестьян — рогатине: “Холопье слово — что рогатина". Вожди народа широко пользовались “холопьим словом” и рассылали прокламации с призывами к объединению и обещаниями свобод и привилегий крестьянству. Крестьянин-труженик остро чувствовал инородность всего, что связано с боярами, дворянами, господами, поэтому говорил: “Не от царей угнетение, а от любимцев царских”, “Боярская хворь — мужицкое здоровье”.

Конечно, не следует и переоценивать эти выражения социального протеста, видя в них чуть ли не революционность крестьянства как класса. Нет, и в XVII—XVIII веках, и позже крестьяне, оторванные и разобщенные, придерживавшиеся старинных форм хозяйства и жизни с их вековой неподвижностью и рутиной, жили в гораздо большей степени интересами своей семьи и общины, чем интересами класса. Патриархальность и ограниченность крестьянства как класса бесспорны. Выступления крестьян против дворянского государства были стихийны и бесплодны. Ho они были! Крестьяне не только влачили “унылое состояние”, они, во-первых, трезво оценивали его, а во-вторых, выступали против него — и с рогатиной, и со словом.

K концу XVIII века в Россию стали проникать слухи о Французской революции. Интерес к ней был велик во всех слоях общества, в том числе и у крестьян. Сведения о Французской революции обсуждались, например, в селах Екатеринославщины и Полтавщины. Так, некий дьяк Романовский “разглашал между простолюдинами” сел этих губерний, что “во Франции все свободные”, и ждал времени, когда “и у нас” будет так же, т.е. кончится торговля крепостными, уничтожится принудительный труд.

Можно со всей определенностью сказать, что почти все фольклорные жанры того времени юридически окрашены и оппозиционны феодальному насилию. Присущие народному фольклору скорбные мотивы, оплакивание горькой доли крепостного люда приводили в итоге к тому, что скорбь не только рождала ненависть, но и заставляла крестьян искать новые пути в борьбе за лучшее будущее. Это хорошо видно на примере изученных K.B. Чистовым русских социально-утопических легенд, сопровождавших все крупные народные движения того периода. Важно отметить, что эти легенды вселяли веру в освобождение трудового народа, хотя и указывали фантастические пути его осуществления. Особенно ярки и выразительны социально-утопические легенды о царях-избавителях, бытовавшие среди участников крестьянской воины под ^предводительством Е.И. Пугачева. Конечно, идеологическая сущность этой воины не исчерпывалась социально-утопическими легендами. Требования земли и воли , отмеченные в многочисленных документах восставших, подкреплялись легендой о ца- ре-избавителе, изложенной участником восстания Алексеем Горбуновым, в которой содержится призыв “Кровь за кровь! .

Я остановился на наименее изученных памятниках фольклора на пословиЦах, но круг источников для исследования правосознания русского крестьянства, конечно, должен быть расширен. Манифесты Пугачева и его ставки, произведения литературы предпугачевского и послепугачевского времени (например, “Повесть об убогом человеке, како от диавола произведен царем”, записанная крестьянином Пянтюковым в 1766 году), фольклор, прижизненный Пугачеву и послепугачевский — все это в той или иной мере дает материал для раскрытия темы.

Необходимо также отметить сочинения солдата Евфимия (1740?—1792), по некоторым источникам — крепостного переяславского помещика Мотовилова, основателя “бегунства” или странничества (одного из староверческих течений, имевшего распространение в крестьянской среде XVIII века). Евфимий был представителем той народной юриспруденции, которая была ориентирована на прошлое. Так, с еретических позиций он характеризовал Петра I, в ком видел антихриста, который “при описи разделил народ на разные чины и установил дань подушную, потом же и землю размежевал и купцов отделил... и этим разделением превратил его в язычников, которые друг на друга конфликтовали, межи как на границе с другими странами ставили, часто говоря “мое”. Это слово “мое” Святой Златоуст называет скверным и проклятым: “Мое от диявола, говорил, идет; Бог же вам все общее дал”. Иными словами, введение и частной собственности на землю, и подушной подати привело к раздроблению народа, и это дело антихристово, проклятое, скверное. Противоправное распределение материальных благ ведет к порче нравов, к ненависти, зависти, лжи, вражде и драке, говорит далее Евфимий. Частная собственность на землю — вот, по Ев- фимию, источник зла в мире. .

Следует сказать и о том, что наряду с широко распространенной в крестьянской среде верой в “царя-батюшку”, с царистскими иллюзиями мы встречаем в документах XVIII века и “непристойные речи” о лицах царской фамилии. O Петре I крестьяне прямо говорили: “Какой это царь, он не царь — мироедец’. Такие “речи” звучали в Московском, Тульском, Переяслав-Рязанском, Тверском, Новгородском, Ярославском и других уездах.

B результате анализа сохранившихся до наших дней источников мы можем сделать вывод, что вопросы права и государства занимали видное место в воззрениях крестьянства на мир. Трезво оценивая реальную действительность, крестьяне остро чувствовали произвол и несправедливость, противопоставляли еи мирскую сплоченность и организованность, образное и яркое “холопье слово” в защиту правды.

Демократическое правопонимание нашло свое обобщенное выражение в указах и манифестах Е.И. Пугачева (1742—1775) — вождя крестьянской войны, донского казака из станицы Зимовейской. C детства он “боронил за отцом землю”, в 17 лет начал казацкую службу, а через год женился.

Пугачев по праву мог говорить, что “по всей России чернь бедная терпит великие обиды и разорения”, ибо он прошел большую часть своего жизненного пути как один из представителей многомиллионного трудового люда: “Где да где уж я не был и какой нужды не терпел! Был холоден и голоден, в тюрьмах сколько сидел — только одному Богу вестимо!" Поэтому он хорошо знал нужды, горести и чаяния крестьян и казаков, работных людей и “ясачных инородцев”, а его манифесты и указы, написанные простым и образным языком, находили отклик в сердцах простых людей. C “чернью бедной” Пугачева соединила судьба его как рядового казака. И эта же “чернь бедная” признавала его не только как Петра III, но и как “батюшку” крестьянского царя.

Пугачев в Манифесте 31 июля 1774 года “во всенародное известие" объявил: Жалуем сим имянным указом... всех, находившихся прежде в крестьянстве и подданстве помещиков, бьггь верноподданными рабами собственной нашей короне, и награждаем древним крестом и молитвою, головами и бородами, вольностью и свободами и вечно казаками”. B нем содержится попытка логически осмыслить существующую действительность, выявить главных виновников угнетения и бесправия крестьянства. Такими виновниками объявляются не отдельные чиновники и дворяне, но все дворяне-крепостники в целом.

Россия после победы в крестьянской войне мыслилась Пугачевым как казацкое государство во главе с монархом, “хорошим мужицким царем”. B самой формуле этого устройства содержалось крупное противоречие. Демократическое казачье начало общественного строя с казачьим кругом во главе противоестественно сочеталось с монархическим правлением. Народ не знал иных форм государственной власти, кроме самодержавия, и лучших форм организации, чем казачество с его демократическими традициями. To и другое восставшие взяли за образец из современной им жизни России, но пытались наполнить эти формы антифеодальным и антикрепостническим содержанием. Здравая, но неосуществимая тогда идея заключалась в том, чтобы сильная государственная власть взаимодействовала с народом без посредников в лице помещиков и чиновничества.

Итак, юриспруденция трудового народа носила в основном утопический характер. Стихийное возмущение, гнев и разрушительные тенденции преобладали над созидательными моментами. Это и не могло быть иначе. Ho в трагической форме “русского бунта” крестьянство продемонстрировало всю глубину кризиса крепостного права и необходимость его упразднения.

<< | >>
Источник: Азаркин H.M.. История юридической мысли России: Kypc лекций. 1999

Еще по теме ЛЕКЦИЯ 5. Юриспруденция русского народа. Е.И. Пугачев:

  1. Девятнадцатый век в истории русской юриспруденции
  2. Причин такого рода подражательного, рабьего характера русской юриспруденции несколько:
  3. ЮРИСПРУДЕНЦИЯ РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ
  4. ЛЕКЦИЯ 6. Юриспруденция A.H. Радищева
  5. ЛЕКЦИЯ 5. Раннелиберальная юриспруденция. Западники и славянофилы
  6. Национальный характер русского народа как фактор формирований правовых учений
  7. ЮРИСПРУДЕНЦИЯ РОССИИ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII BEKA ЛЕКЦИЯ 1. Общая характеристика. Петр I
  8. Православие есть базовый источник морально-нравственных ориентиров русского народа.
  9. 7 «ФИЛОСОФСКАЯ МЫСЛЬ РУССКОГО И УКРАИНСКОГО НАРОДОВ»
  10. БОРЬБА РУССКОГО НАРОДА C ТАТАРО-МОНГОЛЬСКИМ НАШЕСТВИЕМ
  11. ОСВОБОДИТЕЛЬНЫЕ ВОЙНЫ БАЛКАНСКИХ НАРОДОВ. РУССКО-ТУРЕЦКАЯ ВОЙНА
  12. ЛЕКЦИЯ 7. Русский либерализм и его основные течения
  13. ЛЕКЦИЯ 14. Русский бланкизм. П.Н. Ткачей
  14. Лекция 11. Русская национальная философия (XI-XIX вв.)
  15. ЛЕКЦИЯ 1. Концепция русского легитимизма H.M. Карамзина
  16. Евразийцы оценивали сложившуюся в первой четверти двадца­того века в юриспруденции ситуацию как кризисную, объясняя это утратой европейскими народами «чувства реальности» государ­ства[36].
  17. 3.1. Практика применения волостными судами юридических обычаев русского народа