Прямое действие Конституции Российской Федерации с позиции деятельностного подхода

Закрепление в ст. 15 Конституции РФ ее «прямого действия» во многом было обусловлено всем предшествующим периодом политических и идеологических преобразований в России, подводило итог социально-духовному развитию страны и представляло собой утверждение права нового поколения в качестве нормативного образца, по которому должно происходить все последующее продвижение общественных процессов в условиях происходящих перемен.

Провозглашение прямого действия явилось достаточно необычным (особенно для правоприменителей), так как в предыдущих конституциях оно не закреплялось. Подобные формулировки B основном отсутствуют и в известных конституциях зарубежных государств.

Действительно, все другие свойства конституции как особого нормативно-правового акта (ее верховенство, высшая юридическая сила, стабильность и т. п.) давно известны отечественной юридической науке. Что же касается «прямого действия», то в этом свойстве конституции либо молчаливо отказывали, либо открыто обосновывали отсутствие у конституционных положений нормативно-регу- лирующих свойств^[506].

B результате все советские конституции (с их известными достоинствами и недостатками) рассматривались как «рамочный» документ, «акт-скелет», который необходимо было для придания ему жизненной силы наполнить, обогатить нормативным содержанием в соответствующих законах и подзаконных актах. И до тех пор, пока это не происходило, та или иная статья Конституции оставалась декларативной и не имела никаких шансов быть реализованной, ибо отсутствовал как установленный в законе процедурно-правовой или процессуально-правовой механизм ее реализации, так и сама материально-правовая возможность. Вспомним печально известную ст. 58 Конституции CCCP 1977 r., предоставившую гражданам право в установленном законом порядке обжаловать в суде действия должностных лиц, совершенных с нарушением закона, с превышением полномочий и ущемляющих их права, которая не действовала в течение десяти лет в связи с отсутствием соответствующего закона.

Непосредственного регулирования общественных отношений CO стороны Конституции в принципе и не предполагалось, она рассматривалась как база для развития текущего законодательства и могла воплощаться в жизнь лишь опосредованно, с помощью правоприменительных органов, оказывая лишь прямое информационно-идеологическое воздействие на общественное развитие.

B работах последних лет распространено мнение о том, что только Конституция РФ 1993 г. (с учетом ее прямого действия) превратилась из декларативного акта, каким она являлась на протяжении всей предыдущей истории России и Советского Союза, в реально действующий правовой акт^[507]. Например, российские конституционалисты Б. M. Лазарев и И. M. Степанов пишут: «Положение Конституции о прямом действии весьма знаменательно. Такой записи в предыдущих Конституциях России не было. Оно подчеркивает, что Конституция — не пропагандистский документ, а нормативный правовой акт, статьями которого надлежит руководствоваться, в том числе при рассмотрении конкретных дел в судах, органах исполнительной власти. Это во многих случаях не избавляет законодательные органы от необходимости конкретизации положений Конституции в текущем законодательстве, подкрепления их нормами как материального, так и процессуального права»^[508].

Председатель Верховного Суда РФ В. M. Лебедев также отмечает, что «такой нормы о прямом действии Конституции ни в одной из предыдущих конституций не было. Эго означает, что действующая Конституция Российской Федерации — не торжественная декларация, а полноценный нормативный правовой акт...»^[509]

B связи с этим нельзя не заметить, что категоричность подобного рода суждений вызывает возражения как в отношении действенности нынешней Конституции РФ (некоторые ее статьи носят еще декларативный характер, так как до сих пор не созданы условия для претворения их в жизнь — ст. 7, ч. 1 ст. 38, ч. 3 ст. 39, ч. 2 ст. 40, ч. 2 ст. 41, ч. 5 ст. 42 и др.), так и в отношении полной декларативности советских конституций. Конечно, среди свойств прежних конституций прямое действие не указывали, оно не было возведено в ранг конституционного принципа. Тем не менее, идея непосредственного действия конституционных норм активно утверждалась в конституционной доктрине и конституционной практике и развивалась в науке конституционного права задолго до современной конституционной реформы. Сторонниками этой идеи были И. Е. Фарбер, В. А. Ржевский, А. Б. Венгеров, Б. В. Щетинин, Б. С. Эбзеев и др. Правда, позиции по поводу непосредственного действия конституционных норм были неоднозначными.

Так, Ю. А. Тихомиров считает, что «непосредственное действие всех конституционных норм означает, во-первых, что все они вступают в силу немедленно, ведь кащдая норма действует в системе конституции как ее элемент. Во-вторых, нет какого-либо общего правила и порядка приостановления или отсрочки исполнения отдельных норм»^[510]. С. H. Братусь подчеркивал, что при неуклонном соблюдении законности Конституция «может и должна иметь прямое действие. Это означает, что каждый, чьи права нарушены, если они не обеспечены конкретизирующими Конституцию правилами в текущем законодательстве, вправе прибегнуть к аппарату государственного принущдения для защиты своего нарушенного и охраняемого в самой общей форме права»^[511].

B то же время конституционная практика накапливала формы и методы обеспечения регулирования конституционными нормами конкретных общественных отношений.

Можно, например, вспомнить кратковременный, но весьма плодотворный период, когда Верховный Суд получил право абстрактного нормоконтроля (с 1924 по 1936 г.) и когда Конституция выступала правом высшей пробы.

Согласно Конституции CCCP 1924 г. ведению Союза CCCP в лице его верховных органов подлежала отмена нарушающих Конституцию постановлений Съездов Советов и ЦИКов республик. Президиум ЦИК CCCP был уполномочен наблюдать за проведением в жизнь Конституции СССР. Соответственно, он наделялся правом приостанавливать или отменять акты СНК, отдельных наркоматов СССР, а также ЦИКов и совнаркомов республик, приостанавливать постановления Съездов Советов союзных республик. Ст. 43 уполномочила Верховный Суд CCCP давать заключения по требованию ЦИК CCCP о законности тех или иных постановлений союзных республик с точки зрения их соответствия Конституции.

Согласно Положению о Верховном Суде CCCP в его задачу входило представление заключения по требованию Президиума ЦИК CCCP о законности с точки зрения Конституции CCCP тех или иных постановлений ЦИК и совнаркомов союзных республик, а также СНК СССР. По предложению центральных органов союзных республик или по собственной инициативе Верховный Суд мог далее входить с представлениями в Президиум ЦИК CCCP о приостановлении и отмене постановлений, действий и распоряжений центральных органов и отдельных наркоматов СССР, кроме постановлений ЦИК CCCP и его Президиума, по мотивам несогласованности таковых с Конституцией СССР. Окончательно все конфликтные дела рассматривал и решал сам Президиум ЦИК СССР.

Состоявшая при Верховном Суде прокуратура имела право входить непосредственно в Президиум ЦИК CCCP с протестами на решения Верховного Суда CCCP и его коллегий.

Хотя решающие полномочия сосредоточивались в руках Президиума ЦИК СССР, тем не менее, роль Верховного Суда и прокуратуры в осуществлении конституционного контроля была весьма существенной. Об объеме этой работы можно судить хотя бы по следующим данным: в 1924 г. в Верховный Суд CCCP поступило 277 нормативных актов для проверки их с точки зрения конституционности, в 1928 г. — 6 272 нормативных акта^[512].

B 1927 г. из 101 конституционного конфликта, рассмотренного Президиумом ЦИК, 36 переданы ему Верховным Судом, 10 — прокурором Верховного Суда, 24 — органами CCCP и 30 — союзными республиками^[513].

К сожалению, этот опыт не получил должной оценки по причинам, далеким от юриспруденции, но, все-таки это была первая попытка обеспечить действенность конституционных норм и формирование единого правового пространства в условиях федеративного государства — Советского Союза.

Как отмечал профессор А. Б. Венгеров, и позднее, несмотря на то, что в Конституции CCCP 1936 г. об этом не говорилось, отдельные судьи для защиты прав граждан решались применять ее статьи непосредственно, напрямую для решения конкретных дел^[514].

Наконец, интересные примеры приведены профессором T. Я. Хабриевой в работе «Толкование Конституции Российской Федерации: теория и практика», которые убедительно свидетельствуют, что еще до принятия Конституции РФ 1993 г. суды общей юрисдикции при рассмотрении конкретных дел прямо применяли действующую до нее советскую конституцию^[515].

Заместитель Председателя Верховного Суда РФ В. M. Жуйков приводит удачный пример, когда норма Конституции должна была применяться непосредственно. Ст. 190 УК РФ в прежней редакции предусматривала без каких-либо исключений уголовную ответственность за недонесение о преступлениях. Тем самым она стала противоречить ст. 67 ранее действовавшей Конституции (в редакции от 21 апреля 1992 r.), которая устанавливала, что никто не обязан свидетельствовать против самого себя, своего супруга и близких родственников. Верховный Суд РФ по делам, где по ст. 190 УК РФ были осуждены супруги лиц, совершивших преступления, указанные в этой статье, пересматривал обвинительные приговоры и применял непосредственно Конституцию^[516].

B настоящее время существует несколько проблем как теоретического, так и практического плана в сфере обеспечения прямого действия Конституции, заслуживающих специального рассмотрения.

До сих пор достаточно широко распространено понимание Конституции как особого рода идеала. Такой точки зрения придерживается Л. С. Мамут, который считает, что Конституция служит лишь «ориентиром, указывающим общее направление процесса формирования и совершенствования демократии правового государства и гражданского общества... и представляет собой индикатор меры соответствия реального состояния государственности и гражданского общества той нормативной модели, которая представлена в Основном законе»^[517]. M. В. Ильин утверждает: «Что касается отечественной традиции, то здесь написание Конституций, точнее неких текстов, имеющих весьма отдаленное отношение к реальной политической системе, воспринимается как вполне литературное, авторское занятие»^[518]. Есть авторы, которые занимают двойственную позицию: «Конституция — сложный документ. Наряду с собственно правовыми нормами в ней неизбежно (хотя и в разной мере) закрепляются своеобразные политические декларации, цели, ориентиры общественного развития. Очевидно, они не могут действовать непосредственно, порождать права и обязанности, подлежать судебной защите. Такие положения есть и в Конституции РФ. К ним можно отнести, например, ст. 7, ст. 38, ч. 3 ст. 39, ч. 2 ст. 40, ч. 2 ст. 41, ч. 5 ст. 43 и др.

Принцип прямого действия конституции не исключает необходимости создания правового механизма ее реализации. Более того, в ряде случаев конституция специально устанавливает, что те или иные вопросы должны быть урегулированы законом. .Некоторые конституционные положения прямо не предусматривают, что их реализация осуществляется в установленном законом порядке, однако невозможность их непосредственного применения очевидна. Так, ответственность за неисполнение конституционных обязанностей заботиться о детях и нетрудоспособных родителях (ч. 2, 3 ст. 38), а также о сохранении исторического и культурного наследия, беречь памятники истории и культуры (ч. 3 ст. 44), сохранять природу и окружающую среду, бережно относиться к природным богатствам (ст. 58) не может основываться исключительно на нормах Конституции»^[519].

Возможно, причина такого понимания Конституции коренится в том, что само словосочетание «прямое действие» с точки зрения терминологии, используемой в общей теории права, не совсем однозначно. B тексте Основного закона Российской Федерации используются различные термины для обозначения соответствующих процессов: «вступление в силу», «введение в действие», «прямое действие», «непосредственное действие», «применение» и т. n., которые обозначают нетождественные явления, несут различную смысловую нагрузку. Само понимание прямого действия Конституции также трактуют по-разному. Зачастую его сводят к информационному воздействию Конституции на сознание граждан, не акцентируя внимание при этом на ее практической действенности. Интересна позиция С. А. Авакьяна, который определяет следующие аспекты прямого действия Конституции: «...Во-первых, своими нормами она закрепляет тот строй общественных отношений, который существует. Здесь правило прямого действия состоит. в оценке ее общего влияния на политическую, экономическую и социальную структуры жизни в обществе и государстве. Во-вторых, прямое действие отдельных ее конкретных положений как основы определенных видов общественных отношений. В-третьих, прямое действие Конституции связано с такой категорией, как дух, смысл Конституции, которые либо заложены в самих ее идеях, либо выводятся из этих идей и содержания Конституции трактовкой тех органов, которые или развивают нормы Конституции в соответствующих актах, или непосредственно дают толкование Конституции»^[520].

Другие переводят рассматриваемую проблему в практическую плоскость. H. С. Малеин считает, что прямое действие Конституции означает, что ее статьями следует руководствоваться представительным органам при принятии законов, исполнительной и судебной власти — при решении конкретных дел. Признание прав и свобод человека и гражданина непосредственно действующими означает, что человек и гражданин могут осуществлять свои права и свободы, а также защищать их в случае нарушения, руководствуясь Конституцией, ссылаясь на нее^[521]. B других случаях прямое Конституции видят лишь в возможности непосредственного применения

конституционных норм общими судами^[522]. Так, Ю. И. Гревцов отмечает, что «основным признаком прямого действия конституционных норм является ее реальное и прямое применение общими судами», указывая, что данный признак целесообразно использовать как критерий, с помощью которого возможно определить, какие конституционные нормы имеют прямое действие и какие таким свойством не обладают^[523].

C такой позицией согласуется предложение судьи Конституционного Суда РФ Г. А. Гаджиева, который, анализируя полномочия судов общей юрисдикции по непосредственному применению конституционных норм, подразделяет их на нормы, которые могут быть непосредственно применены судами (преимущественно личные основные права и свободы), и нормы, которые нущдаются в конкретизации в федеральных законах (нормы, закрепляющие социально-экономические основные права), т. e. не могут применяться судами из-за отсутствия такой конкретизации^[524]. По всей видимости, с этим связано предложение различать в теории конституционализма и конституционной практике две формы прямого действия конституционных норм — непосредственное и опосредованное^[525], хотя этимологически это предложение не совсем корректно.

Следует заметить, что практика реализации конституционных норм идет в основном по пути их применения. Поэтому многие исследователи данной проблемы используют термин не «прямое действие», а «прямое применение Конституции», имея в виду, что оно представляет собой либо способ преодоления пробелов в праве (аналогия права), либо способ преодоления иерархических коллизий в установленных юридических формах и процедурах^[526]. B настоящее время четко выделились две основные формы прямого применения Конституции: Конституционным Судом РФ, имеющим для этого соответствующую процедуру и другими правоприменительными органами, в том числе судами общей юрисдикции.

Профессор А. Б. Венгеров проводил мещду ними следующее различие: если в деятельности Конституционного Суда РФ Конституция выступает как образец для сопоставления с обычным законом или иным правовым актом, словом, для объяснения права, то во втором случае — Конституция — это основа разрешения конкретного спора^[527].

Судебная деятельность, связанная с проверкой правового содержания законов и подзаконных актов, в литературе получила наименование нормоконтроля. Этот термин использует и Конституционный Суд РФ в своих решениях. C научной точки зрения данный термин не совсем корректен, поскольку такая проверка или контроль всегда происходит в процессе осуществления правосудия. Однако термин «нормоконтроль» удобен в использовании для характеристики новых специфических полномочий судебной власти, реализуемых в процессе осуществления правосудия. B литературе различают два вида нормоконтроля: опосредованный и неопосредованный (абстрактный нормоконтроль, или нормоконтроль «в чистом виде»).

Опосредованный нормоконтроль порожден как раз прямым действием конституционных норм, а также установленной Конституцией РФ иерархической подчиненностью нормативных актов и имеет место в тех случаях, когда суд при разрешении конкретного дела приходит к выводу, что подлежащий применению в данном деле закон не соответствует Конституции РФ и т.п. B этих случаях суд обязан принять решение на основании Конституции РФ.

B то же время определенные затруднения при практическом применении Конституции вызывают лаконичность и декларативность отдельных ее формулировок. B связи с этим некоторые судьи воспринимают Конституцию лишь как некий «символ» права и поэтому для большей убедительности своих решений указывают, что они основаны на Конституции, но при этом даже не называют конкретные ее статьи, подлежащие применению. Другие судьи часто применяют Конституцию как обычный закон или кодекс, в связи с чем пытаются отыскать в ней решение любого судебного спора и ссылаются на ее статьи во всех подходящих и неподходящих случаях.

Встречаются решения, в которых суды, непосредственно применяя Конституцию, игнорируют без каких-либо объяснений нормы федерального законодательства, регламентирующие порядок реализации конституционных прав и свобод, либо переносят принципы реализации этих прав и свобод на имущественные права и обязательства, порождаемые договорами и иными сделками.

Учитывая новизну правовых ситуаций, связанных с опосредованным судебным контролем, Пленум Верховного Суда РФ принял Постановление от 31 октября 1995 г. № 8 «О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении ими правосудия»^[528], в котором разъяснил ряд принципиальных положений, направленных на единообразное понимание полномочий судов общей юрисдикции по проверке соответствия законов и иных нормативных актов Конституции РФ.

Специфика опосредованного нормоконтроля состоит в том, что суды общей юрисдикции в ряде случаев могут не применять неправовой нормативный акт, но не вправе признавать его неконституционным или незаконным и в связи с этим не подлежащим применению.

К настоящему времени вопросам практики применения норм Конституции РФ в судопроизводстве посвящено уже более двух десятков постановлений Пленума Верховного Суда РФ. Исследователи практики применения судами общей юрисдикции положений Конституции при рассмотрении конкретных дел констатируют значительное расширение практики использования Конституции при осуществлении правосудия. Так, в 1997 г. из 88 субъектов Российской Федерации, где действовала федеральная судебная система, решения на основании конституционных норм имелись только в 7 из 33 межмуниципальных судов. Что касается военных судов, то в этот период лишь в 6 из 13 военных округов и флотов конституционные положения послужили основой для вынесения судебных решений по конкретным делам. B 2000 г. Конституция РФ как непосредственный источник права достаточно активно использовалась при осуществлении правосудия практически во всех регионах и на всех уровнях системы федеральных судов общей юрисдикции (К. С. Жудро в своем диссертационном исследовании изучил около 700 случаев применения судами положений Конституции^[529]).

Непосредственный судебный контроль (абстрактный, или нормоконтроль в чистом виде), юридическим последствием которого может быть решение о неприменении в дальнейшем нормативного акта, если он будет признан несоответствующим Конституции РФ или закону, входит как в компетенцию Конституционного Суда РФ и конституционных (уставных) судов субъектов Федерации, так и судов общей юрисдикции. Однако если предметная подсудность Конституционного Суда РФ по непосредственному оспариванию нормативных актов четко определена п. 2 ст. 125 Конституции РФ, а процедура рассмотрения таких дел регламентирована Федеральным конституционным законом от 21 июля 1994 г. № 1-ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации»^[530], то применительно к судам общей юрисдикции этого долгое время не было сделано. A потому суды исходили из того, что к их компетенции относится все, кроме того, что прямо отнесено к компетенции Конституционного Суда РФ или уставных судов там, где они созданы. Кроме того, в целом ряде законов содержалось прямое указание на возможность оспаривания в суде общей юрисдикции подзаконных нормативных актов на предмет их соответствия закону, что позволяло этим судам рассматривать такое дело в порядке гражданского судопроизводства. Суды общей юрисдикции ежегодно рассматривали около 4 тыс. подобного рода дел^[531].

Однако отсутствие закона, в котором бы четко было определено, какой уровень судов общей юрисдикции правомочен разрешать вопрос о незаконности нормативных актов и каких именно, а также в какой процессуальной форме должны рассматриваться такие дела, привело к тому, что Конституционный Суд РФ в своем Постановлении от 16 июня 1998 № 19-П «По делу о толковании отдельных положений статей 125, 126 и 127 Конституции Российской Федерации»^[532] признал практику судов общей юрисдикции по абстрактному судебному контролю нелегитимной. На наш взгляд, это решение существенно ограничило право на судебную защиту от незаконных нормативных актов, которых, к сожалению, принимается достаточно много. Так, в 2000 г. ситуация была такова: каждый третий нормативный правовой акт субъектов Федерации противоречил нашей Конституции и федеральным законам^[533]. Тем не менее суды общей юрисдикции в порядке исполнения решения Конституционного Суда РФ прекратили рассматривать дела такого рода до принятия закона «О судах общей юрисдикции в Российской Федерации», где разрешены вопросы подсудности и процедуры рассмотрения дел по судебной проверке соответствия нормативных актов закону. B силу того, что принятие указанного закона затягивалось, а проблема требовала безотлагательного решения, был подготовлен проект специального закона «О полномочиях судов общей юрисдикции в Российской Федерации по обеспечению соответствия нормативных правовых актов федеральным законам», который был принят Гocy- дарственной Думой РФ, но не получил одобрения Совета Федерации. Как считает председатель Верховного Суда РФ B.M. Лебедев, если один из указанных законов или оба закона будут приняты, то проблема будет снята, граждане смогут защитить свои права, нарушенные незаконными нормативными актами, в судах общей юрисдикции^[534].

Конституционный Суд РФ в Постановлении от 11 апреля 2000 г. № 6-П «По делу о проверке конституционности отдельных положений пункта 2 статьи 1, пункта 1 статьи 21 и пункта 3 статьи 22 Федерального закона “О прокуратуре Российской Федерации” в связи с запросом судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации»^[535] еще раз указал, что суды общей юрисдикции, по смыслу ст. ст. 76, 118, 120, 125, 126, 127 и 128 Конституции РФ, не могут признавать законы субъектов Российской Федерации не соответствующими Конституции РФ и на этом основании утрачивающими юридическую силу. Данное полномочие в силу ст. 125 Конституции РФ относится к компетенции только Конституционного Суда РФ.

Суд общей юрисдикции, придя к выводу о несоответствии Конституции РФ закона субъекта Российской Федерации, не вправе применить его в конкретном деле и обязан обратиться в Конституционный Суд РФ с запросом о проверке его конституционности. Тем самым Конституционный Суд РФ подтвердил свою позицию, выраженную еще в Постановлении «По делу о толковании отдельных положений статей 125, 126 и 127 Конституции Российской Федерации». A ведь еще в 1998 г. полномочие Конституционного

Суда РФ на подобное толкование обязанностей судов общей юрисдикции было поставлено под сомнение и судьей этого суда Г. А. Гаджиевым. B особом мнении по данному делу им отмечено, что поскольку возник спор о компетенции ме^ду Верховным и Конституционным судами, то одна из сторон этого спора не вправе принимать по нему решение, исходя из общеправового принципа «никто не может быть судьей в собственном деле».

Данное предписание Конституционного Суда РФ является, безусловно, обязательным для всех иных федеральных судов, однако представляется, что оно вошло в противоречие с положениями Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации». Согласно ст. 36 этого закона основанием к рассмотрению дела в Конституционном Суде РФ является обнаружившаяся неопределенность в вопросе о том, соответствует ли закон Конституции РФ. Следовательно, если такой неопределенности нет и противоречие правовых актов очевидно, то отсутствует и основание для обращения в Конституционный Суд РФ.

Таким образом, накоплен достаточный научный и практический материал, позволяющий подвергнуть категорию «прямое действие Конституции» общетеоретическому осмыслению и определению ее места в системе правовых категорий. B аспекте всех приведенных суждений становится очевидным, что несовпадение взглядов по проблеме прямого действия Конституции во многом объясняется различными трактовками самого словосочетания «прямое действие». Как вытекает из приведенных ранее суждений конституционалистов, часто прямое действие Конституции отождествляют с ее действием, понимаемым в широком смысле^[536].

Применительно к рассматриваемой проблеме можно сделать вывод: многое из того, что обычно включает в понятие «прямого действия Конституции», на самом деле прекрасно характеризует действие конституционно-правовых норм.

Строго говоря, именно действие Конституции как особого нормативного правового акта может быть как непосредственным (прямым, в форме саморегуляции), так и опосредованным (Конституционный Суд РФ, суды общей юрисдикции и другие правоприменительные органы), причем в реальном процессе осуществления конституционных положений между этими формами существует тесная взаимосвязь и взаимозависимость.

Bce случаи реализации конституционно-правовых норм, когда она сопряжена с юридической деятельностью и направляется не только собственно положением Конституции, но опосредована решением какого-либо органа, с точки зрения чистоты терминологии не может рассматриваться как проявление прямого действия Конституции. Используемое для характеристики деятельности судебных органов словосочетание «прямое применение Конституции» также лишено смысловой нагрузки, ибо любая реализация права, сопряженная с правоприменением, получила в общей теории права наименование «опосредованная». He умаляя значения деятельности органов судебной власти по применению положений Конституции РФ, тем не менее, не считаем возможным с общетеоретической точки зрения рассматривать такую деятельность как форму прямого действия Конституции.

B свою очередь, прямое действие Конституции включает в себя все формы реального влияния входящих в нее положений непосредственно на сознание, психику людей, а также на все общественные отношения. Об этом влиянии в широком смысле речь может идти безотносительно к тому, входят ли данные отношения в настоящий момент в предмет конституционно-правового регулирования. B узком смысле под прямым действием Конституции следует понимать лишь те случаи ее непосредственного влияния и осуществления, которые связаны с конкретной активностью граждан, других адресатов Конституции в политико-правовой и социально-экономической сферах, когда каждый может наиболее выгодно использовать положения Конституции для осуществления своих законных интересов. B одном из определений Конституционного Суда РФ говорится, что стремление гражданина реализовать свое конституционное право не запрещенными законом способами не может служить основанием для возбуждения против него уголовного или иного преследования. B частности, действия граждан, реализующих свое конституционное право на альтернативную гражданскую службу, не могут расцениваться как уклонение без уважительной причины от военной службы и, следовательно, не подпадают под признаки ни ст. 80 УК РСФСР, ни ст. 6 Закона РФ от 11 февраля 1993 г. № 4455-1 «О воинской обязанности и военной службе»^[537]. Частная жизнь, альтернативная гражданская служба, свобода передвижения, выбор места жительства, достоинство личности, равенство перед законом и судом и многие другие жизнеобеспечивающие блага — все это предмет непосредственного действия Конституции. Однако и в области государственного устройства, состава Федерации, компетенции государственных органов, организации и деятельности Конституционного Суда РФ, в области использования права законодательной инициативы, а также по вопросам деятельности иных государственно-правовых институтов существует специальное конституционное требование прямого действия^[538].

Интересно, чго если считать, что прямое действие конституции означает ее способность непосредственно, реально регулировать общественные отношения, то некоторые другие нормативные акты обладают этим же качеством. Ч. 1 ст. 76 Конституции РФ устанавливает, что «по предметам ведения Российской Федерации принимаются федеральные конституционные законы и федеральные законы, имеющие прямое действие на всей территории Российской Федерации», причем это свойство (прямое действие) выражено у иных, неконституционных норм более ярко, поскольку их реализация чаще происходит на уровне саморегуляции, в форме использования субъективных прав, исполнения юридических обязанностей, соблюдения запретов, т. e. в виде непосредственной реализации.

Однако именно конституционная новелла о том, что Конституция РФ имеет прямое действие (ст. 15) создает впервые в истории российского конституционализма ситуацию, когда воплощение в жизнь конституционно-правовых норм не должно всецело зависеть от законодательной, исполнительной или судебной власти. Принятая всенародным голосованием 12 декабря 1993 г. Конституция РФ выражает стремление российского народа выразить с помощью ее положений свое правопонимание, закрепить право высшего ранга, которое призвано ограничить негативные проявления публичной власти. B связи с этим представляется целесообразным дополнить ст. 18 Конституции РФ пунктом 2 следующего содержания: «Воплощение в жизнь основных прав и свобод человека не запрещенными законом способами правомерно и не должно зависеть от усмотрения государственных органов и должностных лиц». B ст. 17 Конституции РФ п. 2 следует уточнить и изложить в следующей редакции: «2. Основные права и свободы человека неотчуждаемы, принадлежат каждому от рождения, реализуются добровольно и свободно и не требуют подтверждения органами государственной власти и местного самоуправления» (см. Приложение Г).

Принцип прямого действия конституции восходит к естественно-правовому течению европейской юридической мысли, в рамках которого утверждался приоритет универсальных правовых принципов и аксиом, обеспечивающих защиту естественных и неотъемлемых прав и свобод человека, над законами, установленными государственной властью. Позднее эта идея была воспринята теорией конституционализма, где конституция предстает как чистое выражение права, ограничивающего публичную политическую власть, что и обусловливает ее верховенство и прямое действие^[539]. «По существу конституционность означает ограничение суверенитета правом и требует, чтобы законы принимались и применялись в соответствии с содержанием и смыслом положений конституции, служили реализации конституционно закрепленных целей, идеалов и ценностей общества», — справедливо пишет В. А. Четвернин^[540]. Именно в таком качестве Конституция превращается в мощный практический инструмент непосредственного воздействия на конкретные общественные отношения, поведение людей, деятельность их разнообразных объединений. Она становится юридическим ресурсом в современных непростых условиях происходящих общественных преобразований.

Данный вывод позволяет конкретизировать понятие правовой деятельности применительно к современным российским правореализационным процессам. B условиях утверждения в нашей стране правовой государственности правовыми (в контексте прямого действия Конституции РФ) всегда будут признаваться не противоречащие конституционным положениям и принципам действия всех ее адресатов.