Критерии типологии правовой деятельности как проблема теоретической науки

Приступая к рассмотрению данного вопроса, следует вспомнить, что под деятельностью в философской и социологической литературе часто понимается не только индивидуальное, но и массовое поведение людей, когда говорится обо всей совокупности различных общественных мероприятий, коллективных действий, поступков отдельных людей.

B юридической литературе встречаются различные варианты разрешения названной проблемы. Начнем с популярного в последнее время в отечественной литературе деления правового пространства на публичное и частное. Оно имеет в своей основе, как считают отдельные исследователи, тот или иной тип деятельности. B зависимости от ее характера выделяют свободную (частную) и несвободную (публичную).

Свободная деятельность, каковой является деятельность любого частного лица как члена общества, основана на собственном интересе лица, на свободе воли, на возможности выбора цели, средств ее достижения, результата деятельности и процесса ее осуществления. Поскольку свободная деятельность протекает в общественной форме, постольку возникает проблема взаимодействия свободных людей, а следовательно, осуществления деятельности каждого не в ущерб другим членам общества. B результате появляется необходимость в специфическом типе деятельности, направленном на организацию (регулирование) свободной (частной) деятельности и взаимодействия свободных людей. Такой тип деятельности, помимо того, что он является производным, является несвободным, поскольку не основан на собственном интересе публичных органов, на свободе их выбора. Несвободная (публичная) деятельность базируется на функциональной заданности цели (организация общества), средств ее достижения (наличие предусмотренных законом полномочий), результатов (обеспечение правопорядка) и процесса ее осуществления (предусмотренные законом процедуры).

Характер деятельности (свободная или несвободная) определяет субъекта и тип субъекта, осуществляющего ту или иную деятельность: в одном случае — свободные частные лица как члены общества (гражданского общества), а в другом — специально созданные (организованные) и предназначенные для определенного функционального типа деятельности публичные органы (органы гражданского общества), прежде всего государственные органы.

B зависимости от типов социальной деятельности (свободная и несвободная) и опосредующих их общественных отношений выделяются две отрасли права — частное и публичное, нормы которых в том или ином сочетании представлены в нормативных правовых актах, предназначенных для регулирования различных сфер жизни общества^[541].

Отвлекаясь от оценки корректности использования терминов «свободная деятельность» и «несвободная деятельность» в аспекте понимания права как меры свободы, следует все же констатировать приемлемость предлагаемого критерия типологии правовой деятельности на частную и публичную как действительно существенного, позволяющего осуществить реальное, а не мнимое выделение соответствующих типов.

Однако система российского права включает и другие крупные парные подразделения, чго позволяет сделать вывод о наличии дополнительных критериев выделения типов правовой деятельности, не менее значимых, чем приведенные выше.

Деление права на материальное и процессуальное было впервые проведено немецким ученым О. Бюловым в работе «Die lehre von den Prozesseinreden und Prozessvorausstzungen» (1868) и основывалось на признании специфики юридического процесса как особого предмета правового регулирования. B качестве самостоятельной области правового знания наука процессуального права оформляется в начале XX в. в рамках концепции судебного права^[542]. C тех пор было предложено множество концепций юридического процесса, однако до настоящего времени ни одна из них не стала господствующей. При всей общеупотребимости понятий «материальное право» и «процессуальное право», при всей кажущейся очевидности такого деления в юридической науке не выработано четкого представления относительно критериев их разграничения, а в общей теории права практически не встречается их определений. Однако все исследователи признают, что деление правовых явлений на материальные и процессуальные — самостоятельная (специальная) проблема юриспруденции^[543].

Думается, что деление системы права на материальное и процессуальное должно проводиться в зависимости от их места в правовом регулировании, а также в зависимости от особенностей взаимодействия предметов их регулирования.

Материальное право регулирует общественные отношения, реально складывающиеся в ходе повседневной деятельности людей по созданию, распределению, обмену и потреблению разнообразных социальных благ во всех основных сферах жизнедеятельности человеческого общества. Оно занимает исходное место в правовом регулировании, и его назначение заключается в приведении в определенный порядок, прежде всего, повседневной жизни общества: владение, пользование и распоряжение имуществом, его купля-продажа, трудовая и политическая деятельность, государственное управление, воспитание детей и т. д. Совокупность всех материально-правовых норм образует в правовом массиве нашей страны первичный пласт^[544]. Ho, чтобы создавать материальное право и обеспечивать его бесперебойное осуществление, появляется потребность B специальной юридической деятельности — правотворчестве, правоприменении, контроле за всей этой деятельностью, учреждении специальных органов — субъектов этой деятельности и т. д. Для упорядочения данной циклично развивающейся юридической деятельности по совершению тех или иных правовых актов, в какой-то мере «обслуживающей» повседневную жизнь людей, и создается целый блок нематериальных норм (охранительных, процедурных и т. д.) — вторичный пласт, среди которого и следует искать собственно процессуальные нормы. Некоторые даже образно называют их «нормы относительно норм», или же «метанормы» (H. Неновски). B американской юриспруденции принято делить нормы на правила поведения человека в обществе — «первичные нормы» и на правила о нормах, говорящие о том, как получать правила из «не правил» — «вторичные нормы» (Л. Фридмэн, X. Л. А. Харт).

Действительно, все не относящиеся к материальным нормы роднит властный, управленческий характер, связь с публично-правовым пространством. B чем-то однородны и близки упорядочиваемые ими правоприменение и правотворчество как разновидности правового регулирования. B связи с этим многие ученые полагают, что процессуально-правовые нормы призваны регламентировать всю деятельность компетентных органов по созданию или обеспечению осуществления материального права, а точнее:

— правотворческую;

— учредительную;

— правоприменительную;

— контрольно-надзорную;

— организационно-исполнительную и другие виды деятельности (В. M. Г оршенев, И. В. Панова и др.)^[545].

B частности, в исследовании И. В. Пановой находим: «Юридический процесс, как разновидность социального процесса, является нормативно установленной формой упорядочения юридической деятельности (действий) и правовых документов (актов), которые включают в себя судебные процессы (судопроизводства) и правовые процедуры»^[546].

Однако предпочтительней представляется позиция ученых, не считающих целесообразным объединение правовых норм, устанавливающих процедуру правотворчества и правоприменения (а также иных видов юридической деятельности), в рамках единого процессуального права. Они полагают, чго процессуально-правовые нормы — это особые правила поведения организационно-процедурного характера, регламентирующие порядок, формы и методы опосредованной реализации норм материального права. Законодатель использует термин «процессуальный» применительно лишь к нормам, определяющим порядок деятельности определенных правоприменительных органов (например, суда)^[547]. Как правильно указывал еще A. M. Васильев, «в юридическом значении процессуальная форма не может быть сведена до понимания самих по себе процедуры и последовательности совершения (даже юридически значимых) действий. Она является законодательным установлением и существует лишь постольку, поскольку определена законом для вынесения решений по строго определенному кругу юридических вопросов. Без единой последовательной и специальной регламентации законом порядка принятия таких решений нет и процессуальной формы в строго юридическом значении»^[548]. Соответственно этому некоторые правоведы давно полагают, чго «... не всякая урегулированная правом процедура совершения юридического действия может быть признана процессом в том специальном юридическом смысле, который исторически сложился и принят законодательством, в практике, в науке»^[549].

Итак, процессуальное право надо связывать только с правоприменением, причем лишь с его наиболее сложными формами (это не только применение государственного принуждения и не только деятельность суда). Общетеоретическими критериями сложных форм правоприменения могут выступать следующие моменты:

1) процессуально-правового регулирования требуют, в первую очередь, такие случаи правоприменения, которые состоят из множества действий и отношений. Напротив, единичные юридические действия по общему правилу регламентируются процедурными нормами;

2) обращает на себя внимание и стадийность определенных видов правоприменительной деятельности. Когда последняя складывается из циклов, следующих друг за другом, она требует упорядочения посредством процессуально-правовых норм. Последовательность осуществления правоприменительных полномочий обеспечивается процессуальными стадиями, и эти стадии объективно необходимы такой правоприменительной деятельности;

3) очень важным моментом, по нашему мнению, является также наличие процесса доказывания в сложных формах правоприменения, нуждающегося в установлении определенных фактов и обстоятельств, их исследовании и правильной оценки в целях достижения объективной истины по делу;

4) сложные формы правоприменения характеризуются, кроме того, многосубъектностью: наряду с органом, осуществляющим правоприменение, и непосредственными сторонами материального правоотношения здесь присутствуют другие лица: участники процесса доказывания, представители общественности и др.;

5) наконец, оправданным требованием к сложным формам правоприменения является наличие особой системы гарантий для участников, вовлекаемых в правоприменение, которая сама по себе вызывает к жизни процессуальные нормы, закрепляющие эти гарантии.

Итак, под процессуальным правом следует понимать лишь те вторичные нормы, которые упорядочивают объективно обособившиеся сложные формы правоприменительной деятельности, необходимые для организации осуществления иных, первичных норм. Они определяют порядок разрешения споров, конфликтов, расследования и судебного рассмотрения преступлений и иных правонарушений, т. e. регламентируют чисто процедурные или организационные вопросы, имеющие, однако, принципиальное значение. Строгое соблюдение всех процессуальных норм служит гарантией реализации материальных норм. Поэтому право как система норм есть союз материального и процессуального права, каждое из которых занимает свое особое место в правовом регулировании общественных отношений.

Отсюда с очевидностью вытекает необходимость различать тип материально-правовой деятельности и остальные — нематериальноправовые, в том числе и процессуально-правовой тип^[550].

Интересно, что частноправовой и публично-правовой типы деятельности взаимопересекаются, взаимодействуют и в чем-то могут совпадать с материально-правовым и процессуально-правовым в целостной системе правовой деятельности. Так, материально-правовая деятельность может быть одновременно и частноправовой (скажем, гражданско-правовая), а может и не быть (например, административно-правовая). Правда, процессуально-правовая деятельность всегда носит публично-правовой характер. И это еще раз свидетельствует о недостаточности типологии деятельности только на частноправовую и публично-правовую.

Целесообразно рассмотреть и соотношение внутригосударственного и международного права, поскольку их различие и взаимодействие также имеет в своей основе разные типы правовой деятельности. Соотношение внутригосударственного и международного права изучается практически лишь в рамках международноправовой науки и в последние годы — в сравнительном правоведении. Ho проблема эта имеет, пожалуй, не меньшее значение для теории государства и права^[551].

B особенности интерес к проблеме взаимоотношения международного и национального права сильно возрос после принятия Конституции РФ 1993 г. Ст. 15 Конституции РФ впервые за всю историю развития конституционного права в нашей стране закрепила положения, которые вызвали неоднозначную реакцию среди специалистов в области международного и внутригосударственного права России и послужили причиной многочисленных научных дискуссий.

Данная статья дословно звучит так: «Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора» (п. 4 ст. 15 Конституции РФ).

Развитием данных конституционных положений явилось почти буквальное их повторение в других нормативных правовых актах, в частности в ст. 8 ТК РФ, в пп. 1 и 2 ст. 7 ГК РФ.

Однако гражданское законодательство в решении данного вопроса идет дальше конституционного права. B развитие конституционных положений, закрепляющих примат международных договорных норм, ГК РФ установил также, что международные договоры Российской Федерации к ряду отношений, указанных в самом кодексе (пп. 1, 2 ст. 2), применяются непосредственно, «кроме случаев, когда из международного договора следует, что для его применения требуется издание внутригосударственного акта». Речь при этом идет об отношениях, возникающих при определении правового положения участников гражданского оборота, определении оснований возникновения и порядка осуществления права собственности и других вещных прав, отношениях, касающихся исключительных прав на результаты интеллектуальной деятельности (интеллектуальной собственности), защиты неотчуждаемых прав и свобод человека и других нематериальных благ гражданским законодательством, «если иное не вытекает из существа этих нематериальных благ» (пп. 1, 2 ст. 7 ГК РФ), и др.

Пока в юридической науке ведутся споры о том, означают ли приведенные законодательные положения, что нормы международного права входят составной частью не только в правовую систему России, но и являются частью права Российской Федерации, выполняя регулирующую функцию совместно (наряду) с нормами внутреннего права, все субъекты внутреннего права используют, ссылаются, применяют нормы международного права. На различных семинарах, симпозиумах и конференциях обсуждается, как лучше делать это; практические пособия для судей, комментарии к кодексам и законам дают конкретные ориентиры и рекомендации. Bo всех случаях речь идет не о нормах внутреннего права, но о нормах международного права, которые используются и применяются как таковые, как воплощение воли своего государства в договорной форме к отношениям внутригосударственным^[552].

Таким образом, на теоретическом уровне необходимо признать очевидное: на современном этапе развития международноправового общения государств неизбежно прослеживается закономерность в установлении характера взаимосвязи и взаимодействия международного права с национальным. Ведущие мировые державы (в том числе и Россия) в процессе определения своего отношения к международному праву твердо стоят на признании примата международного права по отношению к национальному праву как двух относительно самостоятельных правовых систем. Ho не все нормы международного права признаются государствами в качестве обязательных для себя. Только общепризнанные нормы и принципы международного права и нормы, содержащиеся в заключенных ими международных договорах, входят составной частью в правовую систему этих стран, оказывая информационное, регулятивное и т.п. воздействие на субъектов правовой системы и их правовую деятельность в ходе ее функционирования. Как отмечается в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 10 октября 2003 г. № 5 «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации», под общепризнанными принципами международного права следует понимать основополагающие императивные нормы международного права, принимаемые и признаваемые международным сообществом государств в целом. Под общепризнанной нормой международного права следует понимать правило поведения, принимаемое и признаваемое международным сообществом государств в целом в качестве юридически обязательного. Содержание указанных принципов и норм международного права может раскрываться, в частности, в документах Организации Объединенных Наций и ее специализированных учреждений^[553].

B тех случаях, когда международно-правовые нормы непосредственно регулируют внутренние общественные отношения юридических и физических лиц (хотя основная сфера «интереса» международного права — межгосударственные отношения), можно утверждать, что в рамках системы действующего права данной страны наличествуют две подсистемы — международного и внутригосударственного права. Это и свидетельствует о наличии двух разнородных типов правовой деятельности — международноправового характера и внутригосударственного, что не мешает считать критерием «правового» в ходе их осуществления соответствие требованиям как международного, так и внутригосударственного права. При этом правовой должна признаваться не только та деятельность, которая соответствует международно-правовым договорам Российской Федерации, но и та, которая не противоречит общепринятым принципам и обычаям международного права, выработанным в результате длительной правоприменительной практики, однако еще не нашедшим закрепления в официальных источниках международного права. Можно согласиться с обоснованным мнением В. В. Ершова и Е. А. Ершовой о том, что обычаи и общепризнанные принципы международного права могут применяться непосредственно, являясь своеобразным выражением (формой) естественного права, определяющего вектор развития иных источников международного права, а также национального права^[554].

Однако более распространенным вариантом взаимодействия международного права и права национального является трансформация, предполагающая «проникновение» норм международного права в правовую систему данной страны путем косвенного участия в регулировании внутренних отношений физических и юридических лиц, когда в установленном порядке норма международного права получает статус внутригосударственной нормы. Сама трансформация бывает общей (когда государство устанавливает, что все или ряд принятых им международно-правовых норм являются частью права страны), индивидуальной (когда для введения каждой международно-правовой нормы в право страны принимается специальный акт), прямой, именуемой иногда инкорпорацией (когда правила международного договора, например в силу акта ратификации, порождают аналогичные нормы во внутригосударственном праве), опосредованной (когда на основе международного договора принимается специальный внутригосударственный нормативный акт, в той или иной мере воспроизводящий содержание договора).

Особым видом проникновения международного права во внутригосударственные правоотношения является так называемая отсылка, когда в законах говорится, что они применяются в соответствии с тем или иным договором либо что в установленных случаях следует применять такой договор.

Тем не менее, и при любом из приведенных вариантов косвенного «проникновения» нормы международного права как выражение согласованных позиций и воль государств, а не воли одного государства (как нормы собственного права) должны толковаться и исполняться во внутригосударственной сфере с точки зрения объекта и целей договора, целей и принципов международного права в целом, а не внутреннего права. Они не меняют своей природы, формы, и в этом смысле по отношению к нормам внутреннего права являются «инородным телом».

B науке международного права вполне обоснованно утверждается, что ни один внутригосударственный акт независимо от характера и содержания (акт инкорпорации, трансформации), обеспечивающий выполнение государством своих международных обязательств, не способен изменить природу международных правовых норм^[555]. B любом случае практика использования норм международного права свидетельствует о том, что суды и другие органы толкуют и применяют их как нормы иного, не внутреннего права.

B связи с этим в рамках теории государства и права должен отдельно рассматриваться вопрос о юридической силе содержащихся в данных подсистемах нормативно-правовых предписаний, что, в свою очередь, обусловлено неоднопорядковостью типов правовой деятельности (международно-правовой или национально-правовой), опосредуемых ими. B частности, заслуживает одобрения предложение известного теоретика В. В. Ершова установить в Федеральном законе от 15 июля 1995 г. № 101-ФЗ «О международных договорах Российской Федерации»^[556] иерархию специальных, региональных и универсальных международных договоров^[557].

B рамках предлагаемых типов можно продолжать выделять разновидности правовой деятельности (например, по отраслевой принадлежности). Хотелось бы заметить, что правовая деятельность может иметь отношение к предмету регулирования любой отрасли права, в том числе и такой, как уголовное право. B науке уголовного права достаточно убедительно обосновывается позиция, что уголовно-правовые нормы-запреты не только предусматривают санкции за преступление, но прежде всего устанавливают границы правомерного, должного поведения, т. e. регулируют поведение субъектов.

C момента принятия уголовного закона, вступления его в силу и доведения до всеобщего сведения поведение соответствующих субъектов (адресатов уголовного закона), осуществляемое в рамках отношений, обозначенных в ч. 1 ст. 2 УК РФ, подчинено конкретным уголовно-правовым требованиям, изложенным в Особенной части. Поэтому данные «нормальные», «регулятивные» отношения выступают в качестве одной из составляющих предмет уголовноправового регулирования, предмет уголовного права^[558]. К сожалению, данная позиция еще не получила общего признания. Чаще можно встретить утверждение о том, что предмет уголовного права ограничен лишь теми отношениями, которые связаны с удержанием морально неустойчивых лиц от совершения преступления посредством угрозы наказания, содержащихся в уголовно-правовых нормах^[559]. Возражая им, И. Э. Звечаровский справедливо отмечает: «Уголовное право в рамках «нормальных», «регулятивных» отношений регулирует поведение не «любого и каждого», но лишь всех тех физических лиц, которые в силу достижения возраста уголовной ответственности (а в некоторых случаях — наличия дополнительных обстоятельств, например, таких как служебное положение, характер и род занятий) обязаны соблюдать требования уголовного закона»^[560].

Данный пример свидетельствует о том, что существуют большие резервы научных исследований отдельных отраслевых разновидностей правовой деятельности. Bo всяком случае, исходя из приведенной выше позиции, прямо вытекает следующий вывод: эффективность уголовно-правовых запретов тем выше, чем реже они применяются специальными органами, реализуясь в правомерном поведении лиц, способных нести уголовную ответственность. Подобная постановка вопроса логически заставляет говорить, прещде всего, о таких формах реализации права, как соблюдение, исполнение, использование, причем не только в отношении «гращдан», но и в отношении органов, применяющих уголовный закон^[561].

B юридической литературе особенно разработанной выглядит типология юридической деятельности^[562]. Однако следует согласиться с приводимыми в этих работах доводами о том, что любая классификация имеет смысл, если в ее результате происходит приращение знаний об исследуемом объекте или накопленные данные приводятся в определенную систему, позволяющую более четко отразить его особенности.

Видимо, имея это в виду, некоторые ученые-юристы утверждали, что правовая деятельность имеет сложную структуру и включает в себя, по крайней мере, такие магистральные направления:

— общее (нормативное) и индивидуальное правовое регулирование общественных отношений, нуждающихся в юридическом упорядочении со стороны государства;

— «обслуживание» такого регулирования путем толкования правовых актов и норм, координации деятельности правотворческих и правоприменительных органов, организации исполнения принятых решений общего и индивидуального порядка, надзора и контроля за правомерностью всех юридически значимых действий, бездействия и решений, предупреждения, пресечения и профилактики правонарушений, изучения, обобщения, объективации и внедрения в повседневную практику положительного опыта правотворчества и правореализации;

— правовые мероприятия сугубо культурно-воспитательного характера, исчерпываемые идеологическим воздействием на людей;

— «результативное» правомерное поведение самих непосредственных участников регулируемых правом общественных отношений, означающее по существу саморегуляцию, т. e. согласование ими собственного поведения с существующими нормами права и индивидуальными правовыми решениями компетентных органов и должностных лиц, если требовалось вынесение таких актов^[563].

Представляется, что данный функциональный срез вполне соответствует представленной нами модели функционирования правовой системы общества и может послужить отправной точкой при исследовании основных видов правовой деятельности в современной России, тем более что опыт методологического анализа искусственных средств человеческой жизнедеятельности позволял и нам выделить несколько подобных разновидностей правовой деятельности. B частности, к ним можно отнести:

— осуществление правовых норм в ходе их воплощения в общественные отношения;

— разработку и внедрение правовых норм в практику общественной жизни;

— правовое обучение и воспитание, повышение правовой культуры граждан и общества;

— правовое исследование (историческое, теоретическое, фундаментальное или прикладное).

Качественные различия данных видов правовой деятельности коренятся, по нашему мнению, в расхождении методологического статуса правовых норм в системе целеполагающей деятельности. B первом случае они выступают в виде средства преобразования объекта; во втором — целью созидающей деятельности; в третьем — в качестве средства преобразования самого совокупного субъекта; наконец, в четвертом — в качестве объекта познания. Диалектика целей, средств, методов деятельности в каждом случае предстает в особой форме, чго обусловливает различие внутренней логики этих процессов^[564].

Справедливости ради следует указать на то, что в юридической литературе ранее имелось возражение против включения в содержание правовой деятельности некоторых указанных выше направлений и разновидностей. Правда, речь в том случае шла о категории «правовое поведение» в его соотношении с категорией «поведение в сфере права». Поскольку мы уже рассматривали проблему этих терминов, хотелось остановиться на существе возражений. В. H. Кудрявцев считал, что не являются правовым поведением передача и получение правовой информации (ознакомление с текстом закона, чтение или слушание лекций на правовые темы и т. д.); участие граждан в подготовке законопроектов и их обсуждении; воспитательная работа с правонарушителями в семье, в школе, на производстве и др. Вся подобная деятельность, по его мнению, способствовала укреплению правовой надстройки, соответствовала ее успешному функционированию и полезна для социалистического общества, но нормами права большей частью не предусмотрена и потому правовым поведением не является^[565].

Для уяснения предлагаемой схемы, в которой находят отражение все существующие типы и разновидности правовой деятельности, и в целях обоснования нашей позиции, не совпадающей с приведенным мнением В. H. Кудрявцева, представляется целесообразным затронуть проблему так называемой фактической (организационной) деятельности, которую отличают от собственно правовой. На существование данного различия обращали внимание еще государствоведы в начале XX века. Так, в частности, теоретики французского административного права различали две формы государственной деятельности: государство как принудительная повелевающая сила (в данном случае деятельность государства выражается в обязательных предписаниях для подданных власти); государство как представитель общественных интересов (здесь его деятельность выражается не в предписаниях подданным, а в организации и осуществлении государственных мероприятий)^[566].

B настоящее время эту проблему чаще всего рассматривают в связи с исследованием правовых форм деятельности государства (или правовых способов государственного воздействия на общественные отношения), т. e. применительно к юридической деятельности. Ho представленный нами «широкий» спектр направлений правовой деятельности (например, правовые мероприятия сугубо культурно-воспитательного характера, исчерпываемые идеологическим воздействием на людей), свидетельствует о важности данной проблемы и в нашем случае.

Итак, обычно правовые формы деятельности государства сравниваются с фактической деятельностью государства, не влекущей правовых последствий (организационно-массовая, культурно- и политико-воспитательная, учетно-статистическая и др.). Действительно, хотя правотворчество, правоприменение и другие виды юридической деятельности связаны с фактическим разрешением специфических, относительно самостоятельных и разноплановых задач, имеющих общегосударственное значение, тем не менее, каждая из них регламентируется различными по своей специфике блоками материальных и процедурно-процессуальных норм и сопровождается (завершается) различными правовыми последствиями. Вне этих видов собственно юридической деятельности любая иная деятельность государства, заканчивающая фактическим проведением в жизнь текущих и других законов во всех сферах общественной жизни общества, не может претендовать на чисто юридическую форму, хотя она в решающих чертах и основывается на действующем праве. Такая организационная деятельность, которая не требует полного и строгого юридического оформления, не связана с совершением юридически обязательных актов. Обусловлено это тем, что государство не в состоянии учесть во всех деталях постоянные изменения в динамично развивающемся обществе, закрепить их в системе права, да и не все они требуют скрупулезной юридической регламентации. Если признать, что государство функционирует только в рамках позитивного права, то придется допустить, что отсутствие юридического установления в какой-либо сфере жизни неминуемо повлечет бездействие государства в тех случаях, когда возникшая ситуация не вписывается в ранее изданный правовой акт. «У государственного органа, — замечал еще И. Сабо, — всегда остается сфера «свободной» деятельности, определяемой принципом целесообразности, который иногда закрепляется в правовой форме. Конечно, такая “свободная” деятельность не свободна в том смысле, что детерминирована как неправовыми факторами, так и общей правовой регламентацией порядка деятельности государственных органов»^[567].

Сказанное не означает, что организационная деятельность никак не регулируется правом. Она осуществляется в рамках действующего законодательства и в пределах компетенции того или иного органа. Однако (и это принципиально) правом здесь регламентируется лишь общая процедура совершения действий. Организационные действия не нущдаются в издании специальных юридических актов и проводятся в порядке текущей, прещде всего управленческой, деятельности. B то же время как предпосылки, так и результат выполнения организационных действий могут фиксироваться и юридически. B литературе называют следующие направления организационной (фактической) деятельности государства: культурно-массовая, технически-исполнительная, организационно-экономическая деятельность и вооруженная защита страны. Помимо собственно организационной деятельности к неправовым формам относят осуществление материально-технических операций, таких, как: подготовка материалов для издания юридических актов, составления справок, отчетов, ведение делопроизводства и т. д.

Осуществление организационных действий — это повседневные и разнообразные проявления управленческой деятельности, лишенные юридической оболочки. Они широко используются для обеспечения четкой и эффективной работы государственных органов. Организационные действия могут быть направлены как внутрь аппарата государства, так и вовне его — в отношении негосударственных формирований и граждан.

B науке административного права к таковым относят также инспектирование, инструктирование, разъяснение содержания и целей законов, проведение совещаний, рассылку информационных материалов, оказание практической помощи на месте и т. п. Bce эти действия в силу их разнообразия и неповторимости не оформляются позитивным правом. Однако реализация их находится в непосредственной связи с основными видами собственно юридической деятельности. Неслучайно полагают, что это различие носит чисто условный характер^[568].

B целом непосредственные организационные действия могут выражаться:

1) в инспектировании государственных органов, должностных лиц и негосударственных организаций;

2) в их инструктировании;

3) в разъяснении содержания целей законодательных и иных юридических актов;

4) в привлечении негосударственных организаций и граждан к работе государственного аппарата.

Например, обеспечение правильного сочетания единоначалия и коллегиальности, подготовка и проведение заседаний и совещаний, распределение функций и обязанностей между структурными подразделениями государственного органа, изучение, обобщение и распространение положительного опыта и т. п. Bce возрастающую роль играют изучение и учет общественного мнения в работе государственного аппарата. Применительно к негосударственным формированиям и гражданам можно говорить о различных формах привлечения общественных и самодеятельных организаций и граждан к работе государственных органов, об организационно-массовой работе последних и т. п.^[569]

Думается, что исследовательская практика разграничения собственно юридической и организационной (фактической) деятельности государства является в целом полезной. Тем не менее, используемые термины «правовые формы» и «неправовые (фактические, op- ганизационные) формы» деятельности государства всегда представлялись не совсем точными и требовали дополнительных разъяснений. Скажем, к примеру, о том, что правотворчество может осуществляться не только государственными органами, но и народом или органами местного самоуправления, или о том, что организационные мероприятия во многом влияют на правовую реальность и, в конечном счете, юридически опосредованы и т. д. Разумеется, никаких непреодолимых препятствий между ними нет и быть не может. Так называемая фактическая деятельность государства протекает при строжайшем соблюдении законов^[570]. Если же использовать в качестве научного инструментария категорию «юридическая деятельность», выделяя условно в ее содержании две разновидности — «собственно-юридическую» и «организационно-юридическую», то указанные этимологические и содержательные проблемы в большей степени снимаются^[571], тем более что в юридической литературе уже давно утверждалось, что организационная (неправовая) форма государственной деятельности не представляет собой специфической самостоятельной формы в отличие от правовой. Всякая деятельность государства протекает в рамках правовых предписаний, и вследствие этого нет необходимости обосновывать неправовую форму государственной деятельности^[572].

Данный вывод можно распространить и на всю правовую деятельность: «Любая правовая деятельность неотделима от фактической, ее нельзя свести к юридическим формам, лишенным живого содержания, или наоборот, — к фактическим действиям, оторванным от правовых форм»^[573]. Многочисленные организационно-правовые мероприятия, хотя и носящие вспомогательный, дополнительный характер по отношению к собственно-правовой деятельности, но оцениваемые в совокупности с последней, приносят ощутимый общественно-политический эффект^[574]. Поэтому одобрение вызывает предложение не обособливать жестко отдельные разновидности правовой деятельности, а говорить о сложной правовой деятельности, которая включает в себя регулятивные, организаторские и идеолого-психологические способы воздействия на общественные отношения. Сказанное вовсе не означает, что выделение фактических действий, при помощи которых оказывается организационное или идеолого-воспитательное воздействие на общественные отношения, вообще невозможно. Однако следует помнить о том, что юридически оправданные организационные и воспитательные меры всегда предпринимаются «под сенью права». Должное осознание соотнесенности организационных и воспитательных мер с собственноправовыми способами воздействия на общественные отношения, их неразрывных взаимосвязей в рамках современного общества важно для правильного понимания роли его правовой системы, где организационная и культурно-воспитательная «технология» активности субъектов не может быть оторвана от общих правил «игры», проходящей на правовом поле^[575].

Чтобы приведенные выводы обрели зримость и определенную доказательность, хотелось бы в рамках рассматриваемой картины основных направлений правовой деятельности остановиться на такой ее относительно новой разновидности, как информационноправовая деятельность. Правоведы уже озабочены противоправными деяниями, совершаемыми в среде Интернета^[576]. B частности, А. В. Морозов, характеризуя возможности Интернета в системе Минюста России, проанализировал несанкционированные противоправные атаки через Интернет на информационные ресурсы органов и учреждений этого министерства^[577]. Ho не меньшую значимость имеет исследование эффективности положительных, т. e. правовых, действий в информационно-правовой сфере.

5.3.