Ф. Гизо О ХАРАКТЕРЕ НАУКИ В НАШЕ ВРЕМЯ (1829 г.)

Какой дух преобладает в настоящее время в интеллектуальном мире, в исследовании истины, каков ее предмет? Дух точности, обдуманности, осторожности; дух научный, метод философский. Он заботливо наблюдает факты, позволяет себе обобщение весьма медленное, прогрессивное, по мере того как они изучаются.

Но в реальном мире, социальном порядке вещей, в управлении, администрации, политической экономии проявляется иное направление. Там преобладают идеи, рассуждения, общие начала, то, что называют теориями. Очевидно, таков характер великого переворота, совершившегося незадолго перед началом нашего времени и всех трудов XVIII в.; и такой характер принадлежит не только самому кризису, не только скоропреходящей эпохе разрушения, но в то же время это постоянный, обыкновенный и нормальный характер общественного быта, который слагается в настоящее время и является всюду. Такое состояние опирается на обсуждение и гласность, то есть на власть общественного мнения, общих всем начал и убеждений. С одной стороны, никогда факты не занимали такого места в науке, с другой - никогда идеи не играли в материальном мире такой важной роли, как в настоящее время.

Иначе было лет за сто перед этим; в интеллектуальном мире, собственно в науке, факты дурно изучались, на них обращалось мало внимания; резонерство и воображение были в полном разгуле; поднимались на крыльях гипотез; пускались в самые смелые предположения, не руководствуясь при этом ничем другим, кроме нити логических выводов. Напротив же, в политическом,

ФРАНСУА ГИЗО (GUIZOT, 1787-1874). Французский историк, известный как профессор и писатель, и вместе с тем имевший политическое значение как государственный человек и министр в 30-х и 40-х г XIX в. С 1847 г - глава правительства, свергнутого революцией 1848 г Первое его литературное и вместе с тем профессорское поприще началось при Наполеоне I в 1812 г; политические перемены в судьбах Франции прервали на несколько лет его профессорскую деятельность, и только в 1828-1830 гг он возобновил свои лекции в Сорбонне. Тогда-то и был им прочитан курс «Истории цивилизации в Европе» и «Истории цивилизации во Франции», который и составил его славу. Второй курс, изданный в 4 частях, останавливается на начале XIV в. (на русский язык переведена «История цивилизации в Европе» и I том «Истории цивилизации во Франции», который охватывает время до Карла Великого). Главная заслуга Гизо как ученого состоит в том, что он в своих лекциях представил первый образец глубокого анализа исторических фактов той темной эпохи начала европейского общества, которая до того времени была изучена плохо и не полно, и при исследовании прошедшего никогда не забывал, что это исследование может иметь важность только по степени, в которой прошедшее делает нам ясным и вразумительным наше настоящее.

реальном мире факты были всемогущи и признавались естественно законными за одно только свое существование. Не рисковали их оспаривать даже и тогда, когда жаловались на них; мятеж был обыкновеннее отваги мысли, и разум тщетно являлся бы требовать за идею, во имя одной только истины, какого-либо участия для себя в наших делах на земле.

Итак, ход цивилизации сломил прежний порядок вещей: он ввел преобладание фактов там, где прежде господствовало необузданное движение мысли, и влияние идей там, где почти исключительно царствовал авторитет фактов. Что такой результат отразился, и сильно отразился, во всем, это видно из того, что печать его носят на себе даже самые упреки, которым подвергается современная цивилизация. Говорят ли ее противники о настоящем умственном состоянии человека, о направлении деятельности его трудов, они обвиняют их в сухости и мелочности. Точный и положительный метод, научный характер, унижает, как говорят они, идеи, леденит воображение, отнимает у мышления все его величие, свободу, суживает и делает его материальным. Идет ли речь о состоянии общества, о том, к чему в нем стремятся, что всех занимает; и там, говорят они, преследуются химеры, или все делается на веру теориям, между тем как нужно изучать, принимать во внимание и ценить только факты, доверять одному только опыту. Так что современную цивилизацию обвиняют разом и в сухости, и в мечтательности, в колебании и торопливости, в робости и в излишней смелости. «Как философы, - заключают они, - мы ползаем по земле, как политики мы пытаемся подражать Икару и будем иметь ту же участь».

Таков двойной упрек или, лучше сказать, двойная опасность, которую мы должны устранить. В самом деле, мы обязаны разрешить следующую задачу. Мы обязаны давать более и более места в интеллектуальном мире фактам, в социальном - идеям; управлять нашим разумом сообразно с действительностью и действительностью сообразно с разумом; удерживать вместе и точность научного метода, и законную силу разума. Здесь нет ничего противоречащего, по крайней мере, настолько, насколько отсутствие противоречия необходимо для каждого дела; напротив того, это противоречие составляет естественный, необходимый результат положения человека как зрителя в мире, и его призвания как деятеля в нем. Мы брошены в мир, который не нами создан или выдуман: мы его находим готовым, мы всматриваемся в него, изучаем; мы принуждены принять его как факт, ибо он существует вне нас, независимо от нас; наш ум изощряется на фактах; факты служат ему материалом; и когда он открывает в них общие законы, эти самые законы есть не что иное, как познанные им факты. Того требует наше положение как зрителей. Как деятели мы поступаем иначе: когда мы сделали наблюдение над внешними фактами, то ознакомление с ними развивает в нас идеи, которые выше их; мы сознаем себя призванными к преобразованию, усовершенствованию, управлению тем, что уже существует; мы сознаем себя способными действовать на мир и расширять в нем торжествующее царство разума. Вот в чем состоит назначение человека: как зритель он подчинен фактам; как деятель он овладевает ими, сообщает им более правильную и чистую форму. Поэтому я имел право сейчас сказать, что нет ничего противоречащего в задаче, которую нам предстоит разрешить. Весьма справедливо, что с таким двойным назначением человека всегда будет двойная опасность; изучая факты, ум может быть раздавлен ими; он может унизиться, сузиться, сделаться материальным; он может поверить, что нет иных фактов, кроме тех, которые поражают его с первого взгляда, которые мы осязаем, которые подпадают, как говорится, под наши чувства: величайшая и грубая ошибка! Есть еще факты отдаленные, неизмеримые, темные, возвышенные, которые трудно наблюдать, описывать, и которые тем не менее факты; они также обязывают человека изучать; и если он не признает или забудет их, в таком случае помыслы его действительно будут в высшей степени унижены, и вся его наука понесет на себе печать такого унижения. С другой стороны, может случиться, что гордость человеческого ума относительно его влияния на вещественный мир будет слишком заносчива, требовательна, нелепа; что она заблудится, распространяя слишком далеко и слишком быстро власть своих идей над материальным порядком. Но что же доказывает эта двойная опасность, как не двойственность призвания, которое ее порождает? Такое признание необходимо должно быть выполнено, задача разрешена, и современное состояние цивилизации ясно выставляет ее и не дозволяет терять из виду. В настоящее время, если кто-нибудь в исследовании истины отступит от научного метода и не положит изучение фактов в основание всякого интеллектуального развития, и если кто-нибудь в управлении обществом не будет обращать должного внимания на принципы, на общие идеи, на теории, тот не достигнет прочного успеха, будет лишен действительной власти; ибо теперь всякая власть, всякий успех, как умственный, так и социальный, обусловливается гармонией наших трудов с теми двумя законами человеческой деятельности, с теми двумя стремлениями цивилизации.

Это еще не все; нам предстоит еще разрешить иную задачу. Из двух задач, которые были мной представлены, одна - научная, другая - социальная; одна касается чистого разума, учения истины; другая - приложения результатов этого изучения к внешнему миру. Есть еще третья, которая одинаково вытекает из современного состояния цивилизации и которую нам также предстоит разрешить - задача нравственная, относящаяся уже не к науке, не к обществу, а к внутреннему развитию каждого из нас, к личному достоинству и значению индивидуального человека.

Кроме упомянутых мной упреков, предметом которых служит наша цивилизация, ее обвиняют еще в том, что она оказывает на нашу нравственную природу гибельное влияние. Говорят, что, по своему постоянно резонерному характеру, своей страсти все обсуждать, все измерять, все приводить к точной и верной оценке, она охлаждает, сушит, сосредоточивает человеческую душу; что в силу притязаний ни в чем не ошибаться, отрешаться от всяких заблуждений ума и произвола мысли, знать настоящую цену всего, она кончит тем, что от всего получит отвращение, будет заботиться только о себе. В то же время говорят, что вследствие спокойствия современной жизни, легкости и приятности общественных отношений, безопасности, царствующей всюду в обществе, люди изнежатся и ослабеют душой; что, привыкая заботиться только о себе, они привыкают в то же время привязываться ко всему ради самих себя, не умеют ни в чем отказывать себе, ничего не переносят, ничем не жертвуют. Словом, полагают, что, с одной стороны, эгоизм и изнеженность, с другой - сухость и слабость нравов: таковы будут естественные и самые вероятные следствия настоящего состояния цивилизации; что преданность и энергия - две величайшие силы, как и две величайшие доблести человека, которые так блистали во времена, называемые нами варварскими, - оставляют его, и все больше и больше будут оставлять его во времена, называемые нами цивилизованными, и особенно в наше время.

Я думаю, что было бы легко устранить такой двойной упрек и постановить, во-первых, как общее положение, что настоящее состояние цивилизации, рассматриваемое во всей своей сущности и целости, судя по всем нравственным критериям, никоим образом не должно иметь главнейшими результатами эгоизм и вялость; во-вторых, как факт, что и преданность, и энергия, всегда появлялись в случае необходимости в новейшие времена у цивилизованных народов. Но этот вопрос заведет меня далеко, а между тем пора закончить. Правда, настоящее состояние цивилизации ставит новую преграду преданности и нравственной энергии, точно так же, как и патриотизму, как всем достоинствам, так и чувствам человека. Эти высшие способности человеческой природы часто развивались случайно, и, если позволено так выразиться - без разбора, вкривь и вкось. Отныне же они должны направляться разумом. Конечно, все это составляет новое затруднение, но его должна побороть человеческая природа для того, чтобы потом развиться во всем своем величии. Она одолеет это затруднение; никогда человеческая природа не отказывалась от того, что требовалось от нее обстоятельствами; чем более от нее спрашивают, тем более она дает; богатство ее возрастает вместе с растратами. Энергия и преданность почерпнутся из иных источников, обнаружатся под иными формами. Конечно, мы еще не вполне овладели общими идеями, убеждениями, которые должны внушить: в нас еще слабы, темны, шатки верования, соответствующие нашим нравам; принципы преданности и энергии, когда-то могущественные, лишены теперь всякой доблести, ибо они потеряли наше доверие. Нам нужно искать и найти такие, которые могли бы могущественно овладеть нами, убедить нас и в то же время двигать нами. Они-то и внушат нам преданность и энергию, будут поддерживать нас в состоянии бескорыстной деятельности и постоянной непоколебимости, которая одна составляет нравственное здравие. Те же успехи, которые налагают на нас эту обязанность, укажут и то, как ее удовлетворить.