Ф. Бэкон ВООБЩЕ О МЕТОДАХ НАУК И О ХАРАКТЕРЕ ДРЕВНЕЙ И НОВОЙ НАУКИ (1623 г.)

Научные методы изучались до сих пор или эмпириками, или догматиками. Эмпирики, как муравьи, умеют только накоплять в кучу и накопленное потребляют на месте. Догматики, наподобие пауков, ткут ткань из самих себя.

Наши науки ведут свое начало почти от одних греков. То, что к ним присоединили римляне, арабы и другие позднейшие народы, не велико и не так важно; и при том, какова бы ни была важность того, все же оно основывается на том, что было открыто греками. Но вся мудрость греков опиралась на одни мудрствования (sapientia professoria) и разливалась в словопрениях; такой характер исследования менее всего выгоден для достижения истины. Потому название софистов, которым обыкновенно пятнали древних риторов, Горгия, Прота- на одни познания, но и на наш характер, побуждения; вся цена жизни заключена в нашей груди. Таким образом, тот учился для жизни, кто умел своим наклонностям дать верное направление, уяснить себе основы жизни и укрепить их, затем громко и твердо стоять за убеждения, и жить не только головой, но и сердцем для людей и для Бога...

гора, Гиппия, Пола, одинаково пристало и Платону, Аристотелю, Зенону, Эпикуру, Феофрасту и их преемникам Хризиппу, Карнеаду и другим. Различие между ними состоит разве в том, что первые (то есть софисты) бродили по всему свету и, так сказать, торговали, бегая из одного города в другой, выставляя напоказ свою мудрость и требуя за то платы; другие (то есть философы) оставались, напротив, в определенном месте и были потому и заметнее, и великодушнее: они открыли школы и просвещали даром. Но как те, так и другие, хотя между ними и замечалось различие в некоторых отношениях, были одинаково чем-то вроде наставников, обращали познание в предмет словопрений, творили и защищали секты и ученые расколы, так что ко всем их учениям можно было весьма справедливо применить эпиграмму Дионисия на Платона: «Все это речи праздных стариков к неопытным юношам». Но первые мудрецы Греции - Эмпедокл, Анаксагор, Левкипп, Демокрит, Парменид, Гераклит, Ксенофан, Филолай и другие (исключаем Пифагора за его суеверие), сколько нам известно, не основывали школ, трудились над исследованием истины без шуму, но зато с большей строгостью и простотой, то есть с меньшей аффектацией и без желания выказаться. Вот почему они, по нашему мнению, гораздо более успели; но с течением времени их труды были стерты теми легкими произведениями, которые наиболее соответствовали низкому уровню масс и лучше подходили к их вкусу; время, как река, доносит до нас в своем потоке все, что пусто и легко, и потопляет под собой массивное и солидарное. Но, впрочем, и эти серьезные умы платили иногда дань недостаткам своего общества: они, побуждаемые честолюбием и тщеславием, также основывали особые школы, с тем, чтобы стяжать себе почести и славу.

Как время и эпоха, в которую родились наши научные познания, не служат для них хорошим предзнаменованием, так точно неблагоприятен для них и характер страны и народа, среди которых они были начаты.

В то время познание прошедшего и настоящего было весьма ограниченно и поверхностно, что чрезвычайно неудобно для каждого, кто хочет все основывать на опыте. История едва восходила на тысячу лет и не заслуживала даже имя истории; басни и темные предания старины - вот все ее материалы. Древние знали самую небольшую часть стран и земель света; они называли безразлично все северные народы скифами, все западные - кельтами; в Африке им были известны одни самые близкие страны к границам Эфиопии; в Азии - по эту сторону Ганга; еще менее знали они о землях Нового Света, ни по слуху, ни по какому-нибудь правдоподобному преданию; они считали не населенными многие климаты и пояса, под которыми живут и действуют бесчисленные народы. В те времена восхваляли, как нечто весьма замечательное, путешествия Демокрита, Платона, Пифагора, которые, без сомнения, не простирались далеко и заслуживают названия прогулок. Теперь же, напротив, нам известны большая часть

ФРЭНСИС БЭКОН (1561-1626). Принадлежал к числу людей, составивших славу времени Елизаветы, королевы Английской; при ее преемнике, Иакове I Стюарте, он был возведен в достоинство великого канцлера, барона Веруламского и графа С.-Альбана. Отец Фрэнсиса, Ник. Бэкон, был одним из замечательных министров при Елизавете. Обесславив себя корыстолюбием в делах управления, Фрэнсис Бэкон был приговорен к пене и тюремному заключению, отставлен от должности (1621 г) и удален из Лондона. В эту последнюю эпоху он закончил две части своего произведения, которое было трудом всей его жизни и которое составило ему славу разрушителя старых научных методов и основателя науки нового времени. Весь его труд должен был носить название «Instauratio Magns» («Великое восстановление»), но из его 6 предполагаемых частей мы имеем оконченными только две: «De dignitate et augmentis scientiarum» («О достоинстве и возрастании наук») и «Novum Organum» («Новая система»). Труд назван так в подражание произведению Аристотеля, которое до Бэкона было всеобщим руководством и авторитетом науки Средних веков. В этом последнем сочинении Бэкон отвергает господствовавшие до того времени метафизические основы и приемы познания и указывает на необходимость ближайшего и опытного изучения сил природы при помощи наведения (inductio). Вышеизложенная статья, заимствованная из «Novum Organum», заключает в себе одно из лучших объяснений взгляда Бэкона на значение науки у древних, как она сохраняла свой характер в течение всех Средних веков до самого времени Бэкона, и на то направление, которому должны следовать науки Нового времени и которому они действительно следовали до сих пор (для подробностей см.: Bacon, sa vie, son temps, sa philosophie et son influence jusqu^ nos jours, par Ch. de Remusat. Par. 1858; лучшее издание подлинника сочинений Бэкона с примечаниями сделал Bouillet; перевод «Novum Organum» на франц. язык Lorquet в его сборнике «Descartes, Bacon, Leibnitz». Par. 1847).

Нового Света и самые отдаленные страны древнего; число наблюдений увеличилось во много раз. Вот почему, если бы кто захотел, подражая астрологам, отыскивать, под какими знаками явились в свет начатки наших наук у греков, он не нашел бы ничего благоприятного для них.

Так же шатки и маловажны те знаки, которые мы стали бы искать в результатах древней науки. Полезные изобретения служат ручательством и удостоверением истинности всякого умозрения. Что же? Можем ли мы указать, что из умозрения греков и практических наук, на нем основанных, в течение стольких веков, явился бы на свет какой-нибудь опыт, который содействовал бы улучшению или облегчению быта народов, и который можно было бы с достоверностью выводить из их умозрений и философских догматов? Цельс^[14] открыто и благоразумно сознается, что медицина, например, началась у греков не с опытов, а с выдумок; потом люди построили на них целые системы, расписали и подвели причины; таким образом, наоборот, дух человека начинал с размышления о причинах вещей и отсюда выводил и творил опыт. Вот почему не нужно удивляться, что египтяне, приписывая божеству искуство изобретений, приносили ему в жертву более животных, нежели людей; животные своим инстинктом сделали более полезных изобретений, нежели древние люди; человек того времени мало или почти ничего не мог вывести пригодного для практики из своих рассуждений и логических умозаключений. Химики достигли еще некоторых результатов, но и то благодаря случайным обстоятельствам и разнообразию попыток (как то делают и механики), а не искусству или какой-нибудь теории; теории же, придуманные ими, были более способны вредить при опытах, нежели им содействовать. Те, которые занимались натуральной магией, как называют эту науку, также успели сделать некоторые открытия, но весьма неважные и более похожие на фокусы. Религия требует доказывать веру добрыми делами; в науке, к которой это требование может быть вполне применено, всякая теория должна быть судима по своим плодам, и бесплодная теория есть пустая теория; еще более это заключение справедливо, если наука, вместо плодов винограда и оливы, производит сучки и тернии рассуждений и словопрений.

Прогресс, сделанный науками древних, также не в их пользу. Все, что основано на природе, растет и развивается само собой; все, что основано на умозрении, может иметь видоизменения, но не рост. Если бы научные системы древних, похожие на растение без корня, почерпали бы свои силы в природе, они не привели бы человечество к тому результату, который они представляют целых 2000 лет: науки, остановившись на своем пути, остаются почти на одной точке и не делают никакого замечательного прогресса; они процветали при своих первых основателях, но с того времени стремились беспрерывно к падению. В одной механике, которая поневоле основывалась на природе и опыте, произошло обратное явление; это искусство, направляемое вкусом, росло и процветало беспрестанно, сначала грубое, потом удобное, наконец изящное, но всегда прогрессивное...

Есть одно убеждение, весьма распространенное, что философия Аристотеля соединила в одно целое разнообразие научных систем, господствовавших в Греции: потому что с появлением ее исчезли все предшествовавшие системы, и затем не появилось ни одной лучшей; так что она является столь прочной, что совмещает в себе все прошедшее и будущее. Но мнение об исчезновении прочих древних систем с появлением Аристотеля весьма ложно: произведения ученых древности читались долго, до самого времени Цицерона и в течение последующих столетий; но затем, когда Римская империя была наводнена варварами, которые затопили и человеческую науку, тогда на поверхность потока этих вод выплыли, как более легкие обломки дерева, системы Аристотеля и Платона. Что касается до всеобщего одобрения, которым пользовались эти системы, то мы объявляем, что всеобщее согласие в подобном деле может быть ошибочно. Истинное согласие есть то, которое основано на суждении, произнесенном свободно и по зрелом размышлении. Но огромное большинство тех, которые протягивали руки к философии Аристотеля, основывалось в своем суждении на предрассудке или вере в других: тут мы видим не согласие, а уменье повиноваться и поддакивать... Весьма дурно уже и то, что хотели умственные вопросы решить подачей голосов, которая может иметь место только в делах религиозных и политических. Ничто так не нравится толпе, как то, что поражает ее воображение и облегчает ум подчинением авторитету. К науке можно применить слова Фокиона о морали: «Когда толпа одобряет и рукоплещет, нужно тотчас же обратиться к себе с вопросом: в чем же я ошибся или погрешил?» (Nov. Organ. кн. I, гл. 72-74 и 77)...

Наш научный метод легко описать, но трудно следовать ему в практике. Его задача состоит в том, чтобы определить при всяком деле различные степени достоверности; помочь нашему чувственному восприятию, ограничивая его; отвергнуть совершенно работу голой мысли, следующей за чувственным восприятием; наконец, открыть и обозначить нашему разуму новую и несомненную дорогу, которой точка отправления находилась бы в том же самом чувственном восприятии. Без сомнения, такие идеи занимали и тех, которые придавали такое важное значение диалектике; они тем самым уже доказывали, что им были нужны посторонние опоры для мыслительной способности и что они не доверяют произвольной игре наших мыслей. Но все это было поздним противоядием против безнадежного зла диалектики, когда дух человека был испорчен привычками обыденной жизни, обращением с людьми, ложными учениями и окружен со всех сторон пустыми предрассудками (idilis). Потому диалектическое искусство, спеша оказать позднюю помощь мыслительной способности и не исправив ее, было более способно породить новые заблуждения, нежели открыть истину. Единственный путь к спасению, который остается нам, - начать всю работу нашей мыслительной способности сызнова, не предоставлять ее самой себе, непрерывно направлять ее, и дело нашего развития совершить как бы при помощи машин. Без сомнения, если бы люди употребляли на совершение механического труда одни голые руки, не прибегая к содействию и силе инструментов, точно так, как они не боятся приступить к интеллектуальной работе с одними силами мыслительной способности, то количество вещей, которые они могли бы произвести, было бы чрезвычайно мало, даже и при употреблении на то самых больших усилий. Остановимся на этом размышлении и взглянем на следующий пример, как мы смотрим в зеркало; предположим, что вопрос шел бы о перенесении обелиска громадной величины для украшения какого-нибудь триумфа или какой-нибудь великолепной церемонии и что люди решились бы обойтись при этом без инструментов. Человек со здравым смыслом не счел ли бы такое намерение большим безумием? Но если бы вздумали увеличить число рук, в надежде преодолеть препятствия, не было ли бы то еще большим безумием? А если бы предпочли отобрать для того силачей и устранить слабых, не представилось ли бы тут двойное безумие? Но если бы, после напрасных попыток, прибегнули бы к силе атлетов и умастили бы им руки и мускулы по всем правилам искусства, не подумал ли бы человек здравого смысла, что люди решились быть глупцами по всем правилам строгой системы? А между тем, когда дело идет о каком- нибудь умственном подвиге, люди действуют именно в том роде, то рассчитывая на численную помощь, то на превосходство и проницательность ума, или укрепляя мускулы мыслительной способности диалектикой, которую можно рассматривать как известного рода атлетическое искусство; и всякий раз при всех усилиях и ревности, они никогда не перестают употреблять одни, так сказать, голые силы мысли. В ручной же работе всякий понимает, что без инструмента и машины не могут быть достаточны ни силы одного, ни соединенные силы всех.

Nov. Org. Introduct. 2.