1.18. Определение науки или «Нет науки, а есть ученые!»

Обычно, раскрывая общее понятие науки, в первую очередь указывают, что наука – это система обобщенных знаний, и далее к этому определению добавляют иные признаки науки – особый вид познавательный деятельности, осуществляется учеными в рамках научных сообществ и др..

Появление предпосылок в эпоху Возрождения и возникновение в Новое время науки в современном смысле этого слова недостаточно объяснять уровнем развития техники и необходимостью в систематизации и обобщении накопленного к XVII-XVIII вв. новых фактов естествознания. Возникновение естествознания как науки непосредственно связано с новыми экономическими условиями эпохи Модерна. Вроде бы в античности были все предпосылки (знания, технические навыки, развитые рыночные отношения) для промышленной революции, но была иная ценностно-мотивационная основа мировоззрения.

Возникновение западноевропейской науки непосредственно связано с невиданным в прошлом масштабом влияния на общественную жизнь особой категории лиц с определенным мировоззрением и специфичным стилем мышления. Речь идет об интеллектуалах. Ж. Ле Гоффом пишет: «Слово интеллектуал обозначало облик с хорошо очерченными границами. Это были школьные учителя, метры. Впервые оно произносится в эпоху раннего средневековья, затем получает распространение в городских школах XII века, а в XIII веке переходит в университеты. Так именуют тех, чьим ремеслом были мышление и преподавание своих мыслей». При этом исследователь отмечает, что «многие античные привнесения в западную культуру были плохо переварены и худо приспособлены»^[280]. Г. Гадамер считает, что истинность античного гуманитарного познания недоступна для сознания науки уже Х1Х века: «Эта традиция пришла в упадок и вместе с тем проблема истинности гуманитарного познания подпала под мерки чуждого ей по своей сути методического мышления современной науки»^[281]. Французский философ Адо П. посвятил целую книгу доказательству «глубокого различия между тем, чем была philosophia в представлении древних, и тем, чем обычно предстает философия в наши дни»^[282]. И историки права обращают внимание на преувеличение степени преемственности и «родственности» античной и западноевропейской правовых культур. Как уже указывалось выше, Г.Дж. Берман, говоря о рецепции римского права в Западной Европе, заметил, что «одинаковые формулы несли весьма различное содержание»^[283].

Х. Горфункель очень точно определяет социальные условия зарождения в эпоху Ренессанса светской философии и науки: «Кружки ученых собеседников в городах-коммунах, на вилах богатых патрициев, при дворах меценатствующих синьоров становятся средоточием духовной жизни, очагами новой гуманистической культуры. Гуманисты – ученые без ученых степеней и званий, гордые своей, новой образованностью, политические деятели городских коммун, публицисты, поэты, филологи, риторы, дипломаты, педагоги, люди новой среды – определяют и характер новой философии»^[284]. Черта полной секуляризации еще не преодолена, но свободно мыслящие гуманисты уже стали выполнять социальный заказ экономически и политически усиливающегося бюргерства; появление в Западной Европе интеллектуалов было следствием зарождения уникальной социально-экономической системы – капиталистической, в которой сформировался неизвестный ранее тип предпринимателя. Уникальность этого типа общества и человека не столько в его невиданных ранее внешних достижениях, а в стиле мышления. М.Вебер так характеризует господствующее мировоззрение этого общества: «Идеал ее – кредитоспособный добропорядочный человек, долг которого рассматривать приумножение своего капитала как самоцель. Суть дела заключается в том, что здесь проповедуются не просто правила житейского поведения, а излагается своеобразная «этика», отступление от которой рассматривается не только глупость, но и как своего рода нарушение долга»^[285].

Раскрывая религиозно-протестантскую энергетику раннего капитализма, М. Вебер использует слово «долг», хотя в дальнейшем начала секуляризма и утилитаризма вытеснили религиозный пафос. Точно также и ученые эпохи Просвещения искренне провозглашали наступление царства Разума, что отражалось в возвышенном стиле научного диалога с требованием бескорыстного служения Истине. Кризис современной науки проявляется в утрате онтологической основы научной деятельности и ее бюрократизации; это ярко проявляется и в современной системе образования. Э. Гуссерль, говоря об исчезновении веры в автономную философию и науку, пишет: «Эта вера утратила свою подлинность и свежесть. И не без причин. Вместо единой философии мы имеем выходящий из берегов, но почти бессвязный поток философской литературы; вместо серьезной полемики противоборствующих теорий, которые в споре обнаруживают свое внутреннее единство, свое согласия в основных убеждениях и непоколебимую веру в истинную философию, мы имеем лишь видимость научных выступлений и видимость критики, одну лишь видимость серьезного философского общения друг с другом и друг для друга. Это менее всего свидетельствует об исполненных сознания ответственности совместных научных занятиях в духе серьезного сотрудничества и нацеленности на объективно значимые результаты»^[286].

Это состояние современной науки одно из проявлений «краха» проекта Модерна. Оказалось, что возвышенная риторика эпохи Просвещения является отражением борьбы с церковью и религиозным мировоззрением в целом. Когда эта борьба завершилась, то обнаружился «осадок» – секуляризованная культура, основанная на достижении небывалой в истории экономической и технической мощи, но при отказе (и за счет отказа) от ориентирующего влияния на социальную практику абсолютных начал бытия. В этой ситуации Постмодерна обладающий нормальным честолюбием ученый и не желающий «плыть по течению» должен сознательно определить свою позицию. Вновь напомним, что культура воспроизводится и в противостоянии «достижениям», казалось бы, объективного и неизбежного прогресса. В последние века реализуется крайне специфичный и в чем-то противоестественный сценарий развития. В истории всегда возникали сложные и противоречивые отношения между представителями различных социальных групп, но они разрешались на основе архетипа, например, в его индоевропейском варианте – для достижения социальной гармонии в обществе должным быть те, кто молится (духовно-интеллектуальная элита), те, кто воюет и правит (государство) и те, кто работает и торгует.

Нарушение этого всегда противоречивого и требующего постоянного воспроизводства баланса и приводила к глубоким кризисам, в основе которых смешение этих начал, что отражается в этимологии русского слова «смута». Р. Генон пишет: «При существующем положении вещей на Западе никто более не занимает места, свойственного ему в соответствии с его внутренней природой». Философ не имеет в виду, что это положение определяется только происхождением и тем более материальным достатком, а оно должно быть выражением «индивидуальной природы человека со всем набором особых предрасположенностей, слитых с этой природой и предопределяющих каждого к выполнению тех или иных обязанностей».^[287]. Этот принцип дифференциации не отрицает, а наоборот предполагает высокую социальную мобильность, что должно отразиться, в том числе, и в системе образования и науки^[288]. Но современный тип общества сформировался в результате того, что верхушка третьего сословия, образно говоря, «подмяла» под себя все иные социальные группы и навязала всему обществу свою систему ценностей и установок, выдав ее за универсальную. Тот же Р. Генон пишет: «Политика полностью контролируется финансами, и торговая конкуренция оказывает решающее влияние на отношение между народами … Более того, современные люди убеждены, что сегодня только экономические условия предопределяют исторические события, и они даже воображают себе, что так было всегда»^[289]. Архетип невозможно уничтожить, но он может проявляться в искаженной форме. Так, все цивилизации сталкиваются с проблемой соотношения духовной и государственной властей, и осуществленное в стиле макиавеллизма отделение политики от религии и морали означало, что заменителем, симулякром духовенства стали идеологи и политтехнологи.

Это стремление новых «власть имущих» выдать свое специфичное за нечто общее проявилось во внедрении в общественное сознание целой системы универсалий. Достижением этого времени было возникновение теории естественных прав человека, но дело в том, что естественный человек стал пониматься как homo economicus; по словам А. Смита, сущность человека в «склонности к торгу и обмену». Или другой пример: до эпохи модерна не было общего термина «государство». Лишь относительно недавно стали говорить о государстве вообще, когда поведение некоторых индивидов начинают интерпретироваться «как действия мистической сущности, именуемой государством»^[290]. Подтверждением обоснованности выше приведенных слов римского юриста Яволена об опасности общих понятий является современный дискурс с его широким и часто утилитарным использованием ссылок на некие абстрактные сущности – права человека, народ, государство, демократия, цивилизованность, общечеловеческие ценности, глобализация и др. Стоит признать, что в этот перечень входит и слово «наука».

Название этого раздела «Нет науки, а есть ученые!» навеяно началом знаменитой «Истории искусства» Э. Гомбриха: «Не существует на самом деле того, что величается искусством. Есть художники… В разные времена и в разных странах это слово обозначало разные вещи и, стало быть, Искусства с заглавной буквы вообще не существует. Это понятие стало теперь то ли фетишем, то ли пугалом»^[291]. Искусствоведа тревожит употребление слова «искусство» в обобщенно-абстрактном смысле в качестве некой деперсоницифицированной (обезличенной) реальности. В приведенном высказывании чувствуется раздражение, которое вызывают самоуверенные суждения и оценки критиков и экспертов, которые часто, обосновывая свою субъективную точку зрения, апеллируют к «общим местам», в том числе и к науке вообще. Дело в том, что оценочные суждения без субъекта оценки невозможны: «Общеоценочные слова замещают определенный спектр частнооценочных признаков, которые входят в стереотипное представление об объекте»^[292]. А это означает, что если оценочное суждение носит обобщенно-научный характер, то и в этом случае «в основе оценки лежит концептуальный мир говорящего»^[293]. Упомянутый выше неклассический (и постнеклассический) рационализм предполагает признание, что смысл того или иного утверждения зависит не только от его содержания, но и от контекста произнесения, статусного положения (социальной функции) субъекта утверждения, его целей и возможностей т.п. Иногда полезно исходить из того, что науки вообще нет, а есть ученые, которые не находятся в некой нейтрально-универсальной (трансцендентной) позиции по отношению к окружающему миру, а являются его частью и формулируют общие понятия и теории в контексте соответствующего предмета исследования. В настоящее время наблюдается процесс анонимизации (обезличивания) общественной жизни, когда субъекты социальной коммуникации выступают от имени некой абстрактно-объективной сущности. Так, П. Бурдье, говоря о кризисных явлениях современности, правомерно настаивает: «Мы сталкиваемся с политикой глобализации. (Я говорю именно о “политике глобализации”, а не просто о “глобализации”, как если бы речь шла о естественном процессе)»^[294].

Необходимо более внимательно относиться к общим тезисам, которые могут восприниматься как категорические суждения действительности или долженствования, хотя на самом деле являются условными. Так, Е.В. Ушаков, характеризуя особенности научного познания, предварительно обращает внимание на тот факт, что оно осуществляется в процессе специализированной научной деятельности. Поэтому утверждение, что научное познание «нацелено на выявление истинностных характеристик окружающей действительности и дает нам знание о ее объективных связях и закономерностях»^[295], условно, то есть является верным по отношению к особому предмету науки. Поясняя это, стоит «прислушаться» к русскому языку, в частности к факту несовпадения значений слов «истина» и «правда». Удивительным образом эти два термина связаны в тесную пару и одновременно, по мнению Ю. С. Степанова, противопоставлены друг другу^[296]. Истина является результатом адекватного, рационального отражения в сознании тех или иных сторон окружающего мира. Научную истину можно выразить в четко определенных дефинициях. В толковом словаре Даля разъясняется: «Истина от земли, достояние разума человека, а правда с небес, дар благостыни. Истина относится к уму и разуму; а добро или благо [правда] к любви, нраву и воле». Правда не может быть полностью тождественна истине, теории, понятию. Правда по сравнению с истиной – это всегда более сложный и динамичный концепт, который отражается в сознании, в ментальном мире человека не только виде четких понятий. Ю.С. Степанов пишет, что концепт в отличие от научного понятия включает в себя все, что принадлежит строению понятия, а также и все то, что «делает его фактом культуры – исходная форма (этимология), сжатая до основных признаков содержания история, современные ассоциации и оценки и т.д.»^[297]. В юридической науке эта сложная дихотомия Истины и Правды проявляется в проблеме соотношения закона и нравственности. Цицерон в диалоге «Об обязанностях» предостерегал: «Часто возникают несправедливости из некоего крючкотворства и чрезмерно хитростного, но злокозненного истолкования права. Отсюда возникла известная всем поговорка «Высшая законность есть высшее беззаконие» (X, 33). В российском правосознании юридический нигилизм есть деструктивное по форме проявления фундаментальной и вполне обоснованной убежденности в том, что поступать только по закону, еще не значит справедливо.

Чтобы пояснить сказанное рассмотрим соотношение, с одной стороны, традиционного понятия «благо», и, с другой стороны, относительно недавно вошедшего в употребление термина «ценность». В эпоху модерна была сужена сфера использования привычного слова «благо». По-видимому, объясняется это тем, что слово «благо» не вполне соответствует научному (абстрактному) стилю мышления. Слово «благо» явно ориентирует на конкретного человека, который в результате обладания благом удовлетворяет свои потребности и достигает свои определенные цели. Слово «благо» предполагает не абсолютную, а относительную оценку явления: «То, что для одного человека благо, для другого может таковым не быть. Поэтому можно говорить о моем, твоем, его благе…»^[298]. Например, выражение «демократия как благо» сразу вызывает желание уточнить – «Для кого демократия является благом?». Но рассуждения о «ценности демократии» уже предполагают признание универсальности и полезности этого политического режима всегда и везде ^[299]. Существует презумпция, что доводы, в основе которых лежат ссылки на универсальные и объективные (то есть без указания конкретного субъекта познания и оценки) понятия, являются бесспорными. В этом преимущество и комфортность лица, использующего научные понятия и ссылки на общие ценности, так как возникает мнение о его объективности и беспристрастности. Но научные доводы всегда звучат из уст представителя конкретной науки; сущность научного познания и его методология таковы, что науки могут существовать только во множественном числе, и нет пока признаков того, что может сформироваться некая интегративная Наука с заглавной буквой.

Если вернуться к суждению Э. Гомбриха об искусстве, то, возражая ему, можно процитировать слова Леонардо да Винчи – «Где дух не водит рукой художника, там нет искусства». В этом афоризме речь идет о духе, как трансцендентальном начале, которое отражается (мерцает, про-является) в произведениях искусства, но само искусство не становится тождественным этому началу. Речь идет о фундаментальном методологическом требовании, которое предполагает – выявляя органическую взаимосвязь явлений и единство окружающего мира, все же необходимо «различать, а не смешивать». К следованию этому принципу часто призывал замечательный отечественный философ советского периода М.А.Лифшиц: «Существуют три позиции: affirmo – я утверждаю, nego – я отрицаю, distinguo – и, наконец, я различаю. Последнее представляет собой наиболее краткое выражение позиции, близкой к диалектическому требованию конкретности истины»^[300]. Установка сознания «различать, а не смешивать» является универсальным принципом, который отражается во всех сферах человеческого бытия – от возвышенно-религиозного опыта (с его острым ощущением нераздельности и одновременно «неслиянности» божественного и человеческого начал) до афоризмов житейской мудрости («Я ем, чтобы жить, а не живу, чтобы есть»).

В целом современная эпоха характеризуется смешением трансцендентного и имманентного, абсолютного и относительного, универсального и особенного, цели и средств и т.п. Речь идет о проблемах, которые невозможно решить раз и навсегда в четких рациональных формулировках. Сократ был не просто остроумным софистом, а мудрецом когда говорил – «Не следуйте ни каким советам, в том числе и этому», тем самым настраивая учеников на встречу с непредсказуемым и неверифицируемым до конца миром. Но в своих знаменитом высказывании «Добродетель есть знание» он скорее выступил в качестве именно софиста, осуществившего подмену понятий. Знание является необходимым условием достижения цели и добродетели, но не самой целью и добродетелью. Так, любовь можно определить как высшую ценность и самоцель. Ясно, что невозможно полюбить человека, не зная его хотя бы отчасти (в познании человек неисчерпаем). Но возникшее чувство любви никак не тождественно тому, что влюбленный знает о предмете своей любви. Поэтому глубокий смысл заложен в простом житейском наблюдении – «Если ты можешь перечислить причины влюбленности в этого человека, то это не любовь». Был высказан упрек в адрес великого Сократа, который, как известно, не оставил письменных трудов. Общепринятым является мнение, что Сократ относится к мыслителям, «которые оказали наибольшее влияние на дух западного мира»^[301]. Речь идет о фактическом результате истолкования и развития его суждений. Ф. Ницше пишет: «…Стоит глубокомысленная мечта и иллюзия, которая впервые появилась на свет в лице Сократа, – та несокрушимая вера, что мышление, руководимое законом причинности, может проникнуть в глубочайшие бездны бытия и что это мышление не только может познать бытие, но даже и исправить его» ^[302]. Дело в том, что трагический для России ХХ в. и прошел под знаком этой несокрушимой веры в возможность переделать мир по заранее определенным идеологически-теоретическим проектам.

Прежде чем перейти непосредственно к вопросу определения науки сделаем еще одно методологическое пояснение. Пример соотношения слов «ценность» и «благо», «истина» и «правда» предложен с целью определить контекст исследования общих признаков науки и оценок ее достижений. Использование метода «археологии слов» может вызвать упрек в необоснованном отождествлении этимологии слова с его семантикой. «Прикроемся» авторитетом М. Хайдеггера, который в своем философском творчестве реализовывал установку «охранить силу элементарнейших слов, в каких выговаривает себя присутствие»^[303]. Стоит заметить, что российское гуманитарное знание не достигло необходимого уровня самосознания, так как в своих понятиях и научных конструкциях еще не в должной мере погрузилось в мир своего родного языка. Русский язык заметно отличается других европейских языков, и он наша единственно возможная среда самостоятельного, а не «заимствованного» мышления. В.В. Бибихин, в комментарии к переводу отдельных терминов философии М.Хайдеггера, по сути, сформулировал основную задачу отечественной мысли: «… Пусть лучше контекст заставит ожить значение, которое в русском возможный есть, но онемело. Так же свое и собственный пусть расширятся в направлении родного исконного, подлинного, истинного, которое исторически было первым в этих словах, когда настоящее узнавалось как свое, а не наоборот»^[304]. Прежде чем активно рецепировать достижения иноземной мысли, необходимо научиться воспринимать слова родного языка, по выражению Г. Башляра, как «раковины, внутри которых слышен шум моря»^[305]. Часто к традиционным словам русского языка приклеивают как ярлык значение иностранного термина, тем самым «словам-раковинам» придают однозначный и плоский смысл.

Например, в слове «самодержавие» слышен гул становления России как евразийской державы; в сознании возникает конкретный образ московского князя, который заявляет послам Золотой Орды – «Я сам держу власть». В слове «самодержавие» отражается значение универсального концепта «государственный суверенитет», но с явным акцентом на внешнюю независимость и равноправие в отношениях с другими государствами, единовластие царя необходимо воспринимать в контексте этой внешней функции государства. Речь идет об актуальной и сейчас проблеме обоснования права российского государства на существование. Начавшийся в XVIII веке процесс активного заимствования западноевропейской политико-правовой культуры привел к тому, что многие исконно русские слова получили искаженный и даже противоположный смысл. Например, до Петра I слово «пошлость» в форме глагола «пошлось» и прилагательного «пошлый» имело положительное значение «обычного, старинного». Нечто подобное произошло и с понятием самодержавия, которое было отожествлено с абсолютизмом. Д.А.Хомяков пишет: «Вся суть реформ Петра сводится к одному – замене русского самодержавия – абсолютизмом. Самодержавие, означающее первоначально просто единодержавие, становится после него римско-германским императорством. Власть ради власти, автократия ради самой себя – вот чем Петр и его преемники, а за ним и их современные апологеты, стремились заменить живое народное понятие об органическом строе государства»^[306].

Анализ традиционных терминов может выявить соответствие их исконного значения последним выводам ученых в соответствующих сферах исследования. Так, в произведении современника Петра I «Книге о скудости и богатстве» И.Т. Посошкова, жизнь и личность которого показывают не воплотившийся в жизнь вариант становления «доморощенной» русской интеллигенции, еще нет кальки со слова «демократия», то есть «народовластие». Рекомендуя царю постоянно учитывать мнение народа, автор говорит о необходимости «народосоветия». Упрекать И.Т. Посошкова в отсталости его политического сознания неуместно, так как современные политологи пишут о том, что осуществление народом государственной власти невозможно в силу имманентно присущей государству публичности и «аппаратности» его власти^[307]. Научный и политический реализм требует признать, что, ценность демократии в процедуре, в наличие легальных и эффективных форм влияния общества на государство. Именно это и имел в виду еще триста лет назад И.Т. Посошков, употребляя слово «народосоветие».

Русский язык характеризуется преобладанием эмоционально-оценочных и конкретно-образных слов. Так, латинское «actio» – это просто действие и в римском праве имело значение способа судебной защиты нарушенного права, тогда в русском языке с тем же смыслом от глагола «искать» произошло слово «иск». Обратим внимание, что этот термин не просто называет данное правовое явление, а раскрывает его содержательные признаки: ищут то, что потеряно (нарушено субъективное право); поиск предполагает целенаправленное действие, осуществляемое в определенной форме. Также в семантике этого слова отражается такой архетип российского правосознания, как признание приоритета не регулятивной, а охранительной функции формального права – ссылка на закон и обращение в суд являются крайними мерами разрешения социального конфликта, когда «потеряны» возможности иных неформальных средств воздействия.

Перечень этих примеров можно продолжить^[308], но с учетом сказанного вернемся к интересующему нас вопросу о понятии науки как особом диалоге ученых, который они ведут в контексте своего определенного предмета. Этот специальный (а не универсальный) характер научного познания соотносится с этимологией русского слова «наука», которое возникло в результате соединения приставки «на» с общеславянским корнем «ук» – «учить». Тот факт, что возникновение классической науки тесно связано с методом эксперимента отражается в значении русского слова «навык»; в белорусском языке наука обозначается как «навука». Связь развития науки с процессом приобретения (усложнения, дифференциации) новых экспериментально-познавательных навыков согласуется с трактовкой Т. Куном истории науки как последовательном решении соответствующих задач-головоломок: «Завершение проблемы нормального исследования – разработка нового способа предсказания, а она требует решения всевозможных сложных инструментальных, концептуальных и математических задач-головоломок»^[309].

Английское слово «science» произошло от латинского scientia – «знание, сведение», которое в свою очередь от глагола scire – «знать». Выявляется общий праиндоевропейский корень английского «science» и русского «знание» – глагол «skei» («разделять, различать»). Признаем, что семантика слова «scientia» абстрактна и неопределенна, так как все виды познания (не только научное, но философское, художественное и даже обыденное) предполагают поиск и приобретение знания. Если все мировоззрение является сложной и динамичной системой различных знаний, то не отражается ли в современном слове science претензия науки на вытеснение из мировоззрения всех иных видов познания?

Сциентисты уверены в том, что наука может познать все, а непознанное лишь временно является таковым, и соответственно все социальные процессы возможно рационально-научно познать и урегулировать. В XIX в. «бунт против науки» наиболее ярко отразился в творчестве двух мыслителей и одновременно (и это важно) художников слова – Ф. Ницше и Ф.М. Достоевского. Критика сциентизма как практически реализуемой в последние века идеи осуществляется в направлении обоснования неустранимого внутри самой науки специального характера ее методологии. Научный стиль мышления «втискивает» все социальные явления в рамки своих понятий, но, образно говоря, круг может быть вписан в квадрат, но все же это фигуры разные. В этой метафоре прямые линии и углы квадрата символизируют метод науки, поэтому попытка приблизиться к форме круга и придать линиям гибкость и кривизну означает выход за границы собственно научного стиля познания. Все творчество Ф.Ницше можно рассматривать как крайне эмоциональное воплощение такого стремления. На пути продвижения к истине наука в целом становится проблемой и «проблема науки не может быть познана на почве науки»; возникает необходимость «взглянуть на науку под углом зрения художника, на искусство же – под углом зрения жизни»^[310]. Как указывалось выше, сам человек становится объектом науки, его сущность начинают сводить лишь к одной из сторон его бытия, этого «упрощенного» человека уже можно научно «преобразовывать». Ф. М. Достоевский в уста автора «Записок из подполья» вкладывает следующие слова: «О, скажите, кто это первый объявил, кто первый провозгласил, что человек потому только делает пакости, что не знает настоящих своих интересов; а что, если б его просветить, открыть ему глаза на его настоящие, нормальные интересы, то человек тотчас же перестал бы делать пакости, тотчас же стал бы добрым и благородным, потому что, будучи просвещенным и понимая настоящие свои выгоды, именно увидел бы в добре собственную свою выгоду»(VII). И далее, по отношению к событиям XX в. с его противоположными ожиданиям результатами реализации идеологии Просвещения – пророческий вопрос: «Что такое выгода? Да и берете ли вы на себя совершенно точно определить, в чем именно человеческая выгода состоит?».

Таким образом, возникновению неклассической (и постнеклассической) науки предшествовало отрицание способности ученых с помощью объективно-научных методов адекватно, «до конца» познать человека и общество. Дело в том, что наука – «родное дитя» естествоиспытателей. В основе строго рационалистических суждений Р. Декарта, как одного из творцов методологии классической науки, лежит восторженно-эмоциональное переживание, вызванное достижениями физики и механики Нового времени. В «Правилах для руководства ума» он разъясняет: «Весь метод состоит в порядке и расположении тех вещей, на которые надо обратить взор ума, чтобы найти какую-либо истину. Мы будем строго придерживаться его, если шаг за шагом сведем запутанные и темные положения к более простым, а затем попытаемся, исходя из усмотрения самых простых, подняться по тем же ступеням к познанию всех прочих»^[311]. В этом суждении, по сути, описана деятельность естествоиспытателя: вещи изымаются из их естественной среды и в лаборатории подвергаются анализу, то есть расщеплению до простых и очевидных элементов. Даже такие, казалось бы, предельно универсальные научные категории как «субъект» и «объект» познания имплицитно отражают в себе процесс, так или иначе связанный с мыслительными операциями «пред-ставления», «изъятия», «эксперимента» и т.п. Слова «субъект» и «объект» образованы от одного латинского корня jacio – «бросать, класть в основание», то есть ученый-субъект нечто выбирает из окружающего мира, превращает этот сегмент или аспект реальности в объект исследования и именно о нем получает адекватное, несомненное знание.

Таким образом, в самом высказывании «наука – источник объективных знаний» слово «объективный» характеризует методологию науки – исследованию явления предшествует его объективация, опредмечивание. Известный российский науковед В.С. Степин удачно сравнил науку с царем Мидасом: «К чему бы он ни прикасался, все обращалось в золото, так и наука, к чему бы она ни прикоснулась, все для нее предмет, который живет, функционирует и развивается по объективным законам».^[312] Проблема в том, что словосочетание «объективное знание» стали отождествлять с истинным знанием вообще, как бы «забывая», что открытию этой истины предшествовала субъективно-мыслительная (и возможно ошибочная) операция определения ученым объекта познания.

В отношении человека и общества использование таких терминов, как «объект» или «предмет» должно быть осторожным и ограниченным. В противном случае резко проявится та черта классической научной методологии, которую Г. Башляр определил как «дух упрощения»: «По существу научный дух состоит не столько в наблюдении за детерминированностью явлений, сколько в детерминировании явлений, в принятии предосторожностей, чтобы подлежащий определению феномен производился без излишних деформаций».^[313] Это означает, что в научном исследовании решающее значение придается тем признакам изучаемого явления, которые возможно «ухватить» научным методом. Само русское слово «понятие» раскрывает этот присущий научному мышлению стиль отношения к исследуемому явлению – древнерусское слово «пояти» означает «схватить», то есть в содержание понятия включаются те признаки явления, которые исследователь смог «ухватить». Но есть опасность, что те признаки, от которых ученый абстрагируется, так как они «ускользают» от прямого рационального «схватывания», и являются сущностными для данного явления. Наука всегда предполагает обобщения, что создает угрозу игнорирования жизненно важного содержания социальных явлений. Поэтому в гуманитарных (социальных) науках выводы и соответствующие рекомендации практике всегда носят общий и потому условный характер. К. Манхейм пишет о классической (механистической) модели мышления: «Целью этой модели является не адекватное понимание качественных особенностей и неповторимых констелляций, но установление наиболее явных закономерностей и принципов упорядочения, связывающих формализованные элементы в их наиболее простой форме»^[314].

Человека и общество целесообразнее называть не объектом или предметом, а явлениями. В чем же принципиальное отличие? Г. Башляр пишет: «Явление – это узел отношений. Нет простого начала, простой субстанции – это взаимопереплетение атрибутов. Нет простой идеи, так как простая идея […] должна быть включена (чтобы быть понятой) в сложную систему мысли и опыта».^[315] Социальные явления не укладываются в классические представления о научном методе, «поскольку эти явления уникальны и поскольку в основе социальных процессов лежат действия человека, обладающего внутренней активностью, свободой воли».^[316] В естествознании встреча с уникальным и доселе неизвестным фактом является результатом неполноты знания о предмете исследования и вызывает необходимость пересмотреть теорию – за уникальным скрывается типичное. Гуманитарий же, в том числе и юрист, всегда должен иметь в виду, что за пределами его предмета исследования есть уникальное, которое отражает специфику самой общественной жизни. Эта установка должна быть принципиальной, ибо стремление охватить «теоретическим оком» всего человека и всю общественную жизнь приводит лишь к упрощению и расщеплению самого исследуемого явления. Разумеется, недопустимо на основании этого отрицать значение теоретического познания в целом. Как пишет С. Булгаков, разум «сам должен знать свои границы, чтобы не останавливаться там, где он еще может идти на своих ногах»^[317]. Но важным является сам факт наличия границ научного познания. Так, судья, будучи знатоком догмы права и применяя норму закона, содержащую оценочные понятия, должен вынести решение на основе внутреннего убеждения, возникновение которого в сознании судьи является результатом не только теоретического отражения юридической и фактической сторон дела. Невозможны адекватные и исчерпывающие научные дефиниции справедливости, гуманизма, цинизма, искреннего раскаяния и т.п.

Еще раз повторим, что указанная ограниченность науки в своих претензиях на познание и определение абсолютных истин и ценностей предполагается самой методикой научного познания, то есть эта ограниченность не может быть преодолена в рамках самой науки. М. Хайдеггер отмечает, что в современной науке «решающее первенство принадлежит способу смотрения, т.е. характеру прослеживающе-устанавливающего подхода, т.е. методу». И далее философ делает вывод, что «теория действительного – обязательно специализированная наука»^[318]. Поэтому стремление представителя той или иной гуманитарной науки на раскрытие в своих предметных формулировках содержания абсолютных (высших) ценностей не может быть реализовано. Часто в духе картезианской методологии научная проблема предварительно упрощается и формализуется, а уже затем исследуется и регулируется полученный в результате этой мыслительной операции предмет. С помощью такой познавательной процедуры осуществляется упрощение проблемы до мнимой ясности. Такой стиль познания социальных явлений иногда напоминает поведение персонажа анекдота, который ищет потерянные часы не там, где потерял, а под фонарем – ведь под ним светло. К. Манхейм в связи с этим пишет о классической науке: «…Ёе размеренное спокойствие скрывает именно то, что является проблематичным»^[319]. Так, отсутствие в правовой науке необходимого и принципиального акцента на ограниченности возможностей формально-правового регулирования становится основой безграничной юридизации всех сторон общественной жизни и уменьшению роли фундаментальных неправовых регуляторов общественных отношений. Соответственно и само социальное и индивидуальное бытие утрачивает качественное многообразие и приобретает одномерный характер, что характерно, например, для доминирующей в настоящее время культуры массового потребления, которую юридически и «обслуживает» современная концепция естественных прав человека.

Логичным завершением разговора о науке как особом диалоге ученых, который они ведут в контексте своего специального предмета, может стать ссылка на основополагающее понятие современной философии науки – парадигма. Т. Кун в своей известной книге «Структура научных революций» пришел к выводу: «Пристальное историческое исследование данной отрасли науки в данное время открывает ряд повторяющихся и типичных (quasi-standart) иллюстраций различных теорий в их концептуальном, исследовательском и инструментальном применении. Они представляют собой парадигмы того или иного научного сообщества, раскрывающиеся в его учебниках, лекциях и лабораторных работах»^[320]. Соответственно развитие той или иной науки рассматривается не просто как эволюционное накопление новых знаний, а в виде череды научных революций, приводящих к замене одной парадигмы другой. Науковеды утверждают, что научное сообщество не обезличено и не гомогенно для ученого; «оппонентный круг» всегда присутствует в мышлении ученого как мысленный адресат его идей. Поэтому «объяснение – это не просто дополнение и расширение, но во многих случаях насильственное преодоление смысловой структуры другого»^[321]. Причем смена одной парадигмы на другую объясняется целым набором факторов, в том числе и вне-научных. В понятие дисциплинарной матрицы науки Т. Кун предлагает включать и ценности: «Обычно они оказываются принятыми среди различных сообществ более широко, чем символические обобщения и концептуальные модели. И чувство единства в сообществе ученых-естественников возникает во многом именно благодаря общности ценностей»^[322].

Необходимо учитывать, что свои выводы Т. Кун сформулировал на основе истории естественных наук, дискурс в которых ориентирован на то, что «истина рождается в споре», но в результате и после дискуссии признается одна истинная теория. Автор пишет: «Есть научные школы, то есть сообщества, которые подходят к одному и тому же предмету с несовместимых точек зрения. Но в науке это бывает значительно реже, чем в других областях человеческой деятельности; такие школы всегда конкурируют между собой, но конкуренция обычно быстро заканчивается. В результате члены научного сообщества считают себя и рассматриваются другими в качестве единственных людей, ответственных за разработку той или иной системы разделяемых ими целей, включая и обучение учеников и последователей»^[323].

При этом Т. Кун признает реляционность научных парадигм в диахроническом аспекте, и настойчиво показывает некорректность полного отрицания концепций прошлого. Кстати сказать, для обоснования этого используется категория языка того или иного научного сообщества: «Чтобы понять любую часть науки прошлого, историк сначала доложен освоить язык, на котором писала эта прошлая наука. Попытки перевода на более поздний язык неминуемо закончатся провалом, и процесс изучения языка окажется интерпретативным и герменевтическим»^[324]. Для иллюстрации этого тезиса Т. Кун приводит неожиданный и наглядный пример: «Рассмотрим составное предложение: «В системе Птолемея планеты вращались вокруг Земли; в системе Коперника они вращаются вокруг Солнца». Строго говоря, это предложение является бессвязным. Первое вхождение термина «планета» является птолемеевским, второе – коперниканским, и оба термина применяются к природе по-разному»^[325]. Представляя, что солнце вращается вокруг земли, наши предки решали задачи, отличные от предназначения такой науки как астрономия. Бесспорно, что геоцентризм был ошибочным, но нельзя его отождествлять с самим мировоззрением, в котором было множество аспектов и нюансов, не являющихся предметом современной астрономии. А.Ф. Лосев указывал, что «в мифе о Гелиосе нет ровно никакой астрономии, если даже сделать малооправданную гипотезу, что миф этот придуман с целью объяснить постоянство в видимом движении солнца»^[326]. Как указывалось выше, рациональное мышление воспринимает мир количественно, и с точки зрения физики и механики, разумеется, Птолемей ошибался, а Коперник оказался прав. Но дело в том, что традиционное мировосприятие носило качественно-содержательный характер, и логично помещало в центр мироздания то, что было качественно более сложным и многообразным. Если в солнечную систему прилетят инопланетяне, то в центре их внимания окажется не типичная звезда Солнце, а уникальная планета Земля.

Возвращаясь к вопросу об особом характере социо-гуманитарного познания, укажем, что парадигмы в науках об обществе и человеке плюралистичны и реляционны не только в диахроническом аспекте, но и синхроническом. Если в естествознании истина рождается в споре, то в гуманитарных науках само состояние спора, а точнее диалога представителей различных научных парадигм и является способом не просто определения истины, а ее существования. Рассмотрим этот тезис на примере юридической науки.