Ошибочны и пошлы упреки в националистических идеях и панславизме в адрес славянофильства

^{[46] [47]}. Вот что пишет О. Э. Лейст: «Славянофилам были присущи идеи панславизма и мессианской роли России. Порицая порядки буржуазного Запада, они утверждали, что православный русский народ - богоносец с его старинными формами общинности - избавит от «скверны капитализма»

*#* T^

сначала славян, а затем и другие народы» .

Ю. Ф. Самарина, К. С. и И. С. Аксаковых. А. С. Панарин писал о забвении и ложном понимании творчества славянофилов: «И как странен тот факт, что их попытка по достоинству до сих пор не оценена, а их подход к делу подвергся самой недобросовестной критике со стороны большей части просвещенного общества и у нас, и за рубежом. В них сразу же увидели этнографических почвенников, не только любующихся родной стариной (что в принципе не возбранялось), но и задумавших канонизировать эту этнографическую старину. Здесь, впрочем, мнения просвещенных критиков разошлись. Одни усмотрели в попытке славянофилов стремление изолировать Русь от универсалий прогресса, от передового Запада, создать из огромной страны нечто вроде этнографического заповедника. Другие увидели здесь нечто еще более крамольное: попытку возвести русскую отсталость в эталон для всего человечества, легализовать силы реакции посредством православных аргументов, снабдить российский империализм мессианскими амбициями. Все это вполне отвечало априорным установкам прогрессивного крикливого меньшинства, изначально чувствующего себя вынужденными эмигрантами в этой стране. Но как могли люди, искренне любящие свою страну и верящие в свой народ, с порога отвергнуть славянофильские поиски идентичности и призвания России - вот вопрос»[48].

Само наименование «славянофилы» имеет более раннее происхождение, чем их философские взгляды. Так, Н. И. Цимбаев пишет: «Слово «славянофил» возникло в 1800-ых гг., при начале полемики о «старом» и «новом» слоге. Впервые оно встречается в переписке известного поэта И. И. Дмитриева с петербургским литератором

Д. И. Языковым... Дмитриев писал 15 сентября 1804 г.: «Непременно желаю видеть продолжение ересей нашего славянофила (речь идет о А. С. Шишкове, авторе «Рассуждения о старом и новом слоге российского языка»). В октябре Дмитриев, получив от Языкова экземпляр «Прибавлений», выслал в Петербург «5 рублей за славянофила». “Славянофил” - тонкая шутка, незрелая ирония, уместная в отношении писателя, который ратовал за церковнославянский язык, призывал учиться «красноречивому» смешению славянского величавого слога с простым российским»[49]. Иными словами, слово «славянофил» связывалось с сохранением древнего русского языка в его чистоте и приобретало форму иронии, насмешки.

В отношении А. С. Хомякова и И. В. Киреевского наименование «славянофилы» употребили их противники - западники, иронизируя над их идеализацией русской старины.

этом крестьянине, истинно русские черты, свойственные

**

нашему народу в целом»^[50].

Интересен ответ А. С. Хомякова на данное ему «прозвище»: «Некоторые журналы называют нас насмешливо славянофилами, именем, составленным на иностранный лад, но которое в русском переводе значило бы славяно- любцев. Я со своей стороны готов принять это название и признаюсь охотно: люблю славян. Я не скажу, что люблю потому, что в ранней молодости, за границами Рос

сии принятый равнодушно как всякий путешественник в землях не-славянских, я был в славянских землях принят как любимый родственник, посещающий свою семью; или потому, что во время военное, проезжая по местам, куда еще не доходило русское войско, я был приветствуем болгарами не только как вестник лучшего будущего, но как друг и брат; или потому, что, живя в их деревнях, я нашел семейный быт своей родной земли; или потому, что в их числе находится наиболее племен православных, следовательно, связанных с нами единством высшего духовного начала; или даже потому, что в их простых нравах, особенно в областях православных, таятся добродетели и деятельность жизни, которые внушили любовь и благоговение просвещенным иностранцам, каковы Бланки и Буэ. Я этого не скажу, хотя тут было довольно много разумных причин; но скажу одно: я их люблю потому, что нет русского человека, который бы их не любил; нет такого, который не сознавал бы своего братства с славянином и особенно с православным славянином... Поэтому насмешку над нашей любовию к славянам принимаю я так же охотно, как и насмешку над тем, что мы русские. Такие насмешки свидетельствуют только об одном: о скудности мысли и тесноте взгляда людей, утративших свою умственную и духовную жизнь и всякое естественное или разумное сочувствие в щеголеватой мертвенности салонов или односторонней книж-

r> [51]

ности современного Запада» .

Скорее славянофилов можно назвать русофилами, и то с долей условности в смысле обоснования уникальности истории и культуры русского народа. Славянская часть учения славянофилов занимает незначительную часть и касается только идеи освобождении братских славянских народов от гнета Османской империи. Не прав В. С. Соловьев, когда говорит о вырождении славянофильства до национализма и русского мессианизма. В действительности, славянофилы боролись за свободу славянских народов на Балканском полуострове. Идеи панславизма, создания единого государства всех славян во главе с русским народом принадлежат перу позднейших мыслителей, выросших на славянофильской философии - Н. Я. Данилевского и К. Н. Леонтьева[52]. Да и сам

B. С. Соловьев раскрыл полнее и четче те мысли, которые лишь высказали славянофилы - учение о цельном знании, выросшее из философии цельного духа; от русской избранности до русского мессианизма в мировой истории. В славянофильстве ярко прочувствована идея всечеловечности русского народа, которая не терпит каких- либо форм национального шовинизма.

Не менее часто славянофильское течение смешивают с официальной теорией народности, которая разрабатывалась графом, министром народного просвещения

C. С. Уваровым, профессором истории М. П. Погодиным и профессором русской словесности С. П. Шевыревым. Так, в учебнике по истории политико-правовых учений О. Э. Лейст ошибочно смешивает славянофилов с представителями официальной теории народности: «Ряд идей славянофильства совпадал с лозунгами официальной народности. Из провозвестников официальной народности литератор Шевырев принадлежал к правому крылу славянофилов, а историк Погодин обосновывал норманнскую теорию происхождения Русского государства в славянофильском духе»[53]. В 1832 г. С. С. Уваров в записке императору Николаю I писал «об истинно охранительных началах Православия, Самодержавия и Народности, составляющих последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия Отечества»[54]. При этом казенная теория народности исходила из преобладания в триаде самодержавия, которое должно охранять православную веру и народный быт. «Православие означало официальную доктрину церкви, превращенной в один из департаментов, самодержавие - неограниченную власть императора и жесткость цензуры, народность - национа-

s~ [55]

лизм, усиление бюрократии»^***.

Сам С. С. Уваров в 1843 г. в докладе царю писал: «Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, ввиду печальных явлений, окружавших нас со всех сторон, надлежало укрепить отечество на твердых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер России и ей исключительно принадлежащие, собрать в одно целое священные останки ее народности и на них укрепить якорь нашего спасения. К счастью, Россия сохранила теплую веру в спасительные начала, без коих она не может благоденствовать, усиливаться, жить. Искренно и глубоко привязанный к церкви отцов своих, русский искони взирал на нее как на залог счастия общественного и семейственного. Без любви к вере предков народ, как и частный человек, должен погибнуть. Русский, преданный отечеству, столь же мало согласится на утрату одного из догматов православия, сколь и на похищение одного перла из венца Мономахова. Самодержавие составляет главное условие политического существования России. Русский колосс упирается на нем, как на краеугольном камне своего величия... Спасительное убеждение, если Россия живет и охраняется духом самодержавия, сильного, человеколюбивого, просвещенного, должно проникать народное воспитание и с ним развиваться. Наряду с сими двумя национальными началами, находится и третье, не менее важное, не менее сильное: народность. Вопрос о народности не имеет того единства, как предыдущие; но тот и другой проистекают из одного источника и связуются на каждой странице Русского царства. Относительно к народности все затруднение заключалось в соглашении древних и новых понятий; но народность не заставляет идти назад или останавливаться; она не требует неподвижности в идеях. Государственный состав, подобно человеческому телу, переменяет наружный вид свой по мере возраста: черты изменяются с летами, но физиономия изменяться не должна. Неуместно было бы противиться этому периодическому ходу вещей; довольно, если мы сохраним неприкосновенным святилище наших народных понятий, если примем их за основную мысль правительства, особенно в отношении к отечественному воспитанию. Вот те главные начала, которые надлежало включить в систему общественного образования, чтобы она соединяла все выгоды нашего времени с преданиями прошедшего и надеждами будущего, чтобы народное воспитание соответствовало нашему порядку вещей и было бы не чуждо европейского духа. Догматами русской политической религии должны быть самодержавие и крепостное право»[56].

Д. А. Хомяков, сын А. С. Хомякова, разграничил теорию официальной народности и славянофильство: «Православие, состоящее в «Вере» и «Учении», охватывает настолько человека, что с ним рядом ставить другого ничего нельзя: оно абсолютно затмевает Самодержавие и Народность (несть Эллин, ни Иудей): если же его сопоставить для практических целей с этими двумя принципами, то надо его понимать «не в абсолютном смысле», а в каком-нибудь условном, в таком, который действительно может быть поставлен рядом с двумя другими»[57]. Официальная теория народности по сути дела укоренилась в николаевской России, став казенной практикой для привития и сохранения веры и самодержавных принципов. При этом бюрократическая машина не пыталась возродить внутренний дух православия, чтобы построить народную жизнь на традиционных началах. Напротив, вооруженное теорией официальной народности правительство пыталось сохранить те порядки, против которых как раз восставали славянофилы: подчинение церкви государству, крепостное право, невежество народа. Такое идеологическое течение принято именовать реакцией и ретроградством. Славянофилы видели и чувствовали изъяны российской жизни и не мирились с ними, а, напротив, предлагали вернуть Россию на самобытный путь развития, которым она шла до петровских реформ.

Вероятно, смешение воззрений славянофилов и теории официальной народности способствовало тому, что ряд произведений славянофилов был опубликован в журнале М. П. Погодина «Московитянин». Как Ф. М. Достоевского, который, не имея выбора, печатался в журнале Каткова, за что обвинялся в катковщине и поддержке курса правительства, так и славянофилов смешивали с казенной идеологией.