Язык заключается в том, что то, что происходит с человеческим голосом, находится в каком-то отно­шении к тому, что происходит с человеком.

Надо на­звать это отношение, Аристотель его называет: сло­вом «аЬцРо^оѵ». И снова перевод «знак» искажает его мысль. «Знак» оставляет в неопределенности все главное: кто назначил знак; каким образом знак спо­собен обозначать, случайным или сколько-нибудь «природным».

Опять же у Аристотеля от нашего соблазнитель­ного и темного представления о символе мы возвра­щаемся к предельно ясному и благородно-простому пониманию символа как осколка целого. Целое ведет и определяет. Ни звук сам по себе не целое без чело­века, ни опять же наоборот человек со своим состоя­нием не целое без слова. Слово символ того, что про­исходит в душе—значит есть целое, слово человека, человек как словесное существо, целое, в свете кото­рого, в движении к которому должны быть сложены какдвеполовинки звучащее слово и состояниедуши. Мы разом выходим из тех шатаний, в которые вводи­ло Флоренского и Потебню разглядывание слова как знака вещи, необходимость выбирать между знаком и вещью, необходимость наводить мосты между зна­ком и вещью, доискиваться, каким образом они друг другудолжны соответствовать. По Аристотелю сло­ва вообще не надо, нельзя рассматривать отдельно: они только осколки, половинки, обломки. Отсюда важное следствие, какое.

Наука о языке как сумме словаря и грамматики у Аристотеля невозможна. Слова не единицы, во-пер­вых, и они не составляют некоего множества—язы­ка, во вторых. Взять слова словаря и их правила и изу­чать их как предмет — Аристотелю так же не прихо­дит в голову, как изучать вместо целых животных только их хвосты. Изучение языка как «системы» по­казалось бы ему колдовством, чем-то вроде ворсжбы над остриженными волосами или ногтями. Слова не состоят в отношении друг к другу. Они, главное, не состоят и в прямом отношении K «состояниям души». Потому что «состояния души» — тоже не единицы, не единства. Подход современной семан­тики, которая как-то умеет говорить о «семемах» как единствах, для Аристотеля показался бы чем-то вро­де колдовства. «Состояния души» — тоже символы, осколки, половинки, которым недостает других по­ловинок— слов. Именно в этом смысле Потебня на­зывает «чувства», испытываемое душой при воспри­ятии звука, «символом». Слова, со своей ущербной стороны, и состояния души, тоже со своей ущербной стороны, относятся не прямо друг другу, а сначала к тому целому, которое они призваны вместе соста­вить. Без этого целого ни в какое отношение между собой они не пришли бы. Целое — сказавшееся чув­ство, сказавшее себя состояние человека, оно же — цель: то, для чего состояние человека, дающее о себе знать в слове, и слово, говорящее о состоянии.

Странные, неожиданно прерывающиеся, как почти всегда, летучие прозрения Потебни только мельком как будто бы открывают эту перспективу, не больше. Туманные, блуждающие догадки Потеб­ни —совсем другое, чем проторенное во все стороны пространство аристотелевской мысли. Попробуем, однако, предположить, что в аристотелевской тео­рии слова и состояния души как символов, находя­щих себя друг в друге только потому, что те и другие как осколки, как половинки еще раньше того, изна­чально и по существу нацелены на целое, на цель сло­ва и цель состояний души, — что в этой перспективе следовало бы назвать внутренней формой. Надо учесть тут, что Аристотель начинает, так сказать, там, куда Потебня в конце концов пришел после всех анализов: с признания, что развитое слово не нужда­ется во внутренней форме, что оно играет, так ска­зать, самой своей простой открытой данностью, не тем или иным значением, внешним или внутренним, а чистой значимостью, способностью иметь значе­ние вообще. Для Аристотеля это как бы ясно с самого начала.

Хорошо, если мы это запомним. Сейчас эта до­гадка — что внутренняя форма слова расположена вообще не в слове и не в «чувстве», а она то целое, осколки которого составляют слово и чувство, то це­лое, в котором слово и «состояние души» составля­ются вместе ради своей цели, которая есть вместе и цель человеческого существа, — кажется нам произ­вольной, прихотливой. Мы к ней приходим, так ска­зать, поневоле, потому что просто некуда больше, кроме как к цели и целому, отнести внутреннюю фор­му. Ho мы увидим неожиданное подтверждение своей догадки, когда в конце своего пути доберемся до начала «внутренней формы» у Плотина.

Сейчас мы, наконец, расстаемся с Потебней. Только одно последнее замечание. Одно из значений слова аиц-рбЛ^со, со-ставлять, со-поставлять — сравнивать. ХоцроХоѵ — сравнение. Сравнение для нас имеет привычную форму через «как», «похоже», «наподобие». Оно имеет, по Потебне, еще и совсем другую, гораздо менее привычную форму через «не». Сравнение через «не» — тоже символ. Симво­лом Потебня называет также и полное противополо­жение. Это основание для освобождения от якобы обязательной изобразительности слова. Так же у Аристотеля символ не предполагает похожести на то, чего он символ. И наоборот. Состояние человече­ского существа, настроение вовсе не обязательно должно иметь «символом» «похожее» на него слово. Часто в поэзии проникновенность достигается на других, на противоположных путях. Богатство чело­веческого существа не обязательно должно давать о себе знать в пышной многословной речи, скорее нао­борот.

* * *

Вильгельм фон Гумбольдт родился в 1767 году в Потсдаме, к юго-западу от Берлина, аристократом (из придворной аристократии) и богатым. B семье детям давали лучшее образование, какое тогда мож­но было дать в Европе, без каких-либо предрассуд­ков, идеологических или политических. Мать была из французской фамилиигугенотов, воспитываладе- тей в свободном развитии их натуры по «Эмилю» Руссо. Домашними учителями были известные в то время ученые.

Дети, Вильгельм и Александр Гумбольдты, с са­мого начала предполагалось, что поступят на выс­шую прусскую государственную службу, поэтому после домашних учителей они поступили в специа­льный государственный маленький университет во Франкфурте на Одере. Преподавание им показалось там недостаточно высокого уровня, они вернулись в Берлин, потом Вильгельм выбрал Геттингенский университет, тогдашний центр немецкой науки и культуры. Французская и английская ученость тоже были открыты Гумбольдту — т. e. он учился везде, где знал, что учат; как это было в античности; как это теперь на Западе. Как раз летом 1789 г. он был в Па­риже и посещал там дебаты Национального собра­ния. Такой человек, в таком возрасте — еще в 1788, поскольку его невестой стала Каролина фон Дахере- ден, тоже дочь высокого чиновника и аристократа, по желанию ее отца он должен был занять подоба­ющее его сословному положению, но также и с уче­том молодости, место,—легационным советником и референдарием в берлинском Верховном суде.

Прусское правительство, настороженное фран­цузскими событиями, монархическое, консерватив­ное, тем не менее могло иметь на службе человеката- кой открытости и свободы ума, как Гумбольдт, друзь­ями которого были Шиллер и Гете, не так как поэты бывают друзьями людей из высшего круга власти, а так [как] дружат люди творческого духа; много раз Гумбольдту предлагались высокие посты, диплома­та, посла, в 1809—1810 он был министром просвеще­ния Пруссии, в 1819 министром внутренних дел Пруссии. Ho Гумбольдту было душно среди чинов­ников. Он уходил, жил в родовых имениях своем и жены, в Тюрингии и Мансфельде, а больше путеше­ствовал. Часто именно аристократы оказываются — такое они получают воспитание — способны к обра­зу жизни, требующему крайнего напряжения, физи­ческого и умственного, терпения, связанного с лише­ниями. C молодой женой и ребенком — жена была другом и брак был осуществлением идеала духовно­го единствадвух человеческих существ, стремящих­ся ко всему высшему развитию человеческого духа, какое только возможно, и обладающих всеми при­родными (оба были сказочно красивы), интеллекту­альными (т. e. бесспорная одаренность или гениаль­ность), образовательными (лучшее образование, ка­кое тогда вообще можно было иметь в Европе), художественными (общение с элитой творческого мира) и материальными (безупречная обеспечен­ность) условиями для такого развития, — с молодой женой и ребенком в начале третьего десятка лет он отправился в долгое путешествие пешком по стране басков.

Потом он назвал это свое путешествие провиден­циальным. Дело в том, что как он естественно знал все языки тех европейских стран, где бывал, так и пу­тешествуя по стране басков (север Испании, приле­гающий к Франции) он естественно должен был го­ворить на их языке и знать их культуру. Баски не то­лько не латинизированное, но даже еще и докельтское население, говорящее на языке совсем другой семьи, чем все соседние европейские. Нача­лом нового языкознания стало соприкосновение с санскритом, выведшим ученых из старого кругаязы- ков; но санскрит еще индоевропейский язык, баск­ский — уже нет.

Bce последующие годы Гумбольдт продуман­ным им для себя способом изучал американские язы­ки, дальневосточные (китайский), полинезийские, все какие мог—дипломатическая служба былаздесь большим подспорьем, — с тем большей непредвзя­тостью, что никакой план исследовательской дея­тельности, никакие обязательства ни перед какими научными корпорациями, ни тем более материаль­ная нужда, ни необходимость преподавания его не теснили. Это были совершенно свободные занятия свободного человека, идущего туда, куда его влечет свободный ум.

Ни одно свое сочинение Гумбольдт не довел до конца, не от разбросанности и недостатка системы и трудолюбия, а из верности духу, который не сковы­вал себя даже собственным прошлым и целиком от­давался просторам, которые ему открывались. Он не закончил и громадное сочинение, которое начал уже в возрасте 63 лет: Uber die Kawi-Sprache auf der Insel Java; три тома этой работы составляют собственно пока еще только записи, материалы, и как всегда на­блюдения по ходу дела. Предисловие к этому иссле­дованию — само целый том в 300 или больше стра­ниц,—было написано загадочным образомдвараза.

He только учения, но и понятия о «внутренней форме слова» у Гумбольдта нет. B небольшом § 21, озаглавленном «Внутренняя форма языка»^[41] (или

«Форма внутреннего языка») нет определения этого словосочетания, оно даже ни разу не употребляется. Это не мешает понятию быть ключом к гумбольдтов- ской науке о языке.