Платоновские метафоры и аристотелевское деление понятий как различные способы создания терминов

Чтобы яснее показать особенность платоновского обращения с ме­тафорами и словоупотребления вообще, целесообразно сравнить его с Аристотелем. Каким бы предметом ни занимался Аристотель, будь то логические категории, части животных или физика, он, прежде чем при­ступить к исследованию, тщательно этот предмет определяет, отсекая малейшую возможностьдвусмысленности.

Отделяя разные значения слова, Аристотель нередко сопровождает их примерами: иллюстрация первого значения слова «причина»: «медь — причина этой статуи или серебро — этой чаши»; причина во втором смыс­ле — как «для ребенка причина — отец»; третье значение — причина как цель, «например, причина прогулки — здоровье. Почему он гуляет? Мы окажем: «чтобы быть здоровым», — и сказав так, полагаем, что указали причину» («Физика» 194в). Предметы, взятыедля сравнения, совершенно безразличны для смысла рассуждения: важно только определенное соот­ношение между ними. Свойства привходящего признака в равной степени могут быть проиллюстрированы с помощью курносого врача, гнедой ло­шади или одноногого эфиопа. Более того, чем меньше имеет сравнение отношение к делу, тем лучше: допустить слияние сравнения и предмета исследования для Аристотеля еще менее возможно, чем строить аргумен­тацию с помощью многозначного слова и неразделенного понятия.

Платон же, напротив, предпочитает иметьдело с многозначными сло­вами, метафорами и небезразличными сравнениями. Платона часто об­виняли в склонности к софистике (в худшем смысле этого слова); многие, втом числе Виламовиц-Мёллендорф признавали весьдиалог«Парменид» набором софистических бессмысленных парадоксов^[73].

Кроме того, там, где Аристотель производит длинную классифика­цию родов, видов, разновидностей, чтобы определить место какого-либо понятия или доказать его существование, Платон предпочитает образ, настолько яркий и убедительный, чтобы логические доказательства каза- лисьуже излишними. Доказывая в «Филебе», что наслаждение не тожде­ственно высшему благу, Сократ не начинает рассматривать все виды блага, а затем все виды наслаждения, чтобы прийти к выводу о существовании ненастоящих, то есть не благих наслаждений. Он ограничивается при­мером: ведь чесать, где чешется, не есть подлинное наслаждение? Сле­довательно, не все они подлинны и т.д. Вся хитрость здесь — в выборе иллюстрации, меткого и точного образа — вероятно, и этим мастерством славились софисты, ставившие превыше всего умение убеждать.

Таким образом, если условием правильного исследования для Ари­стотеля является уничтожение многозначности слова, то для Платона важно отыскать, где возможно, эту многозначность и всеми способами использовать и обыграть ее. Если для Аристотеля хорошее сравнение должно быть в первую очередь безразличным и заменимым на любое другое, то для Платона хорошее сравнение незаменимо, а следователь­но, не безразлично; чем больше оно имеет внутренних связей с поясня­емым предметом, тем лучше. По силе убедительности эти образы, выбранные интуицией первоклассного поэта, не уступали безупречной логике аргументов Аристотеля: платоновские термины-образы не одно тысячелетие продолжали существовать в философской традиции, давно усвоившей аристотелевскую методику; сохраняется и «Вурьіоѵдуод», и «кхцауёіоѵ», и «ттадаВаіурьа», и «кормилица и восприемница», и «подо­бия», «отражения» и «тени» в качестве названия нашего мира.

Говоря об аристотелевском методе разделения, нельзя не отметить, что он не был изобретением Аристотеля: у Платона естьдиалоги, цели­ком построенные на разделении понятия («диайресис») и составленные так виртуозно, что нельзя предположить, будто Платон еще не владел диайретическим методом, в то время как Аристотель овладел им в со­вершенстве. Однако именновтой виртуозности, с которой Платон про- изводитделение понятий, кроется различие между ним и Аристотелем: платоновский «диайресис» в известной мере произволен, и верно произ­вести его может только мудрец, наделенный безошибочной интуицией. Цепочки дихотомического деления общих родов на все более конкрет­ные виды и подвиды в «Софисте» и «Политике» производят на первый взгляд впечатление несколько даже утрированной методичности, в ко­торой полностью отсутствует интуиция и произвольность. Однако «в сущности ведь нам неизвестно, почемувданном роде выделяется именно данный вид, а не какой-нибудь другой и почему для данного вида бе­рется именно данный подвид, а не другой. Иными словами, сама мето­дичность этой дихотомии при ближайшем рассмотрении значительно ослабевает вплоть до полной ее потери. Очевидно, уже на стадии ис­пользования самого первого вида мы должны ясно себе представлять то конечное определение, к которому мы должны прийти. И поэтому ди­хотомия в «Софисте» является не столько методом исследования, сколько методом изложения...»^[75]. Аристотель же до мелочей разрабатывает сами принципы такого деления, чтобы, руководствуясь этими принципами, любой мог разделить и определить любое понятие — в идеале эти прин­ципы должны быть столь же безразличны к предмету исследования, как и аристотелевские сравнения: создаст ли эти образы Гомер или какой- нибудьдикий пастух, безразличнодля научного исследования, если они правильны. Так же и любой деревенский мальчик, правильно усвоив ме­тоды деления, должен, по идее, определять понятия не хуже самого Ари­стотеля. Собственно, в этом и до сих пор состоит отчасти идеал научности и научной методологии, в которой нет места интуиции и поэзии.

У Платона же смысл рассуждения зависит от поэтической точности образа, и весь ход аргументации — от умения провести разделение в нуж­ном месте, для чего необходимо интуитивное знание результата, к ко­торому теперь нужно только привести слушателя и читателя с помощью разных приемов убеждения. B то время как Аристотель в каждой облас­ти отыскивает прежде всего безошибочные приемы и безотказные ору­дия исследования, и даже если он сам видит результат задолго до того, как рассуждение подойдет к концу, он все равно проводит его так, что­бы оно носило безлично-всеобщий и строго-закономерный характер, — Платон о самого начала видит предмет со всех сторон, целиком (соб­ственно, это и есть «интуиция»), его задача — показать читателю то, что он уже видит сам, наиболее эффектным и доходчивым способом. Таков предварительный вывод, который можно сделать из анализа понятий «демиурга» и «третьего вида» в «Тимее».