Tpu способа философствования: платоновский «Тимей» между пифагорейцами и Сократом

А.Ф. Лосев говорит о том, что «было бы слишком легкой и вполне ученической задачей отметить те места из платоновского «Тимея», ко­торые буквально повторяются у Тимея Локрийского»^[33].

Прежде всего нужно отметить композиционное различие. Тимей Локрийский начинает с общего учения о началах, и затем, со строгой постепенностью, переходит ко все более конкретным проблемам. Речь Тимея у Платона построена иначе; он тоже начинает с разделения пер­воначал (двух, а не трех): «Представляется мне, что для начала должно разграничить вот какие две вещи: что есть вечное, не имеющее возник­новения бытие и что есть вечно возникающее, но никогда не сущее. To, что постигается с помощью размышления и объяснения, очевидно, и есть вечно тождественное бытие, а то, что подвластно мнению и нера­зумному ощущению, возникает и гибнет, но никогда не существует на самом деле» (27d-28a; здесь и далее «Тимей» в пер. C.C. Аверинцева). Далее следует детальное описание того, как демиург устроил космичес­кое тело и душу, и затем упоминаются два новые начала — «природа тождественного» и «природа иного», а также «третья сущность», или просто «сущность», представляющая собой смешение двух первых. Из этих трех сущностей Демиург, по словам Платона, составил мировую душу, а затем и тело, причем остается неясным, как соотносятся эти новые сущности с введенными прежде началами. Далее опять следует конкретное описание устройства неба и небесных светил, а также микро­космоса — человека, устроенного младшими богами -светилами по об­разцу большого космоса. После изложения деталей устройства челове­ческого организма, Платон вновь возвращается к первоначалам, решив «начать повествование сызнова» (48d). «Начало же наших новых речей о Вселенной подвергнется на сей раз более полному, чем прежде, разли­чению; ибо тогда мы обособляли два вида, а теперь придется выделить еще и третий» (48a). После подробного исследования того, что же такое этот неясный «третий^вид, темный и трудный для понимания» (49a), Платон заключает, что «краткий вывод таков: есть бытие, есть простран­ство и есть возникновение, и эти три рода возникли порознь еще до рож­дения неба» (52d).

Таким образом, в диалоге Платона даны в разных местах по мень­шей мере три различных онтологических схемы, из которых последняя до известной степени соответствует схеме Тимея Локрийского. Является ли она завершением и продолжением первых двух и если да, то в какой мере, мы постараемся выяснить позже. Также обстоитдело и с «причина­ми»: в первой половине диалога Платон говорит только об одной причине возникновения мира, которую он именует Демиургом, богом, отцом, строителем и т.д. Завершив рассказ о создании мира и человека, он вдруг сообщает, что причин на самом деле было две, что «все до сих пор ска­занное, за незначительными исключениями, описывало вещи, как они были созданы умом», и что «теперь рассуждение наше должно перейти к тому, что возникло силой необходимости» (47e-48a).

Что заставило Платона прибегнутьктакой сложной композицион­ной схеме? Ведь можно было высказать в конечном счете то же самое, но просто, кратко и прямо, как это делает Тимей Локрийский.

Нетрудно убедиться в том, что это и в самом деле так. B «Тимее» внешняя последовательность изложения несколько раз прерывается, но тем не менее она есть. B большинстве же других диалогов Платона сам принцип композиции иной. Исследуя какой-то предмет, платоновский Сократ принимается рассматривать его со всех сторон, постоянно ме­няя точку зрения и беспрерывно перескакивая с одной темы на другую, так что читателю (и собеседнику Сократа в диалоге) кажется порой, что он забыл, о чем шла речь, и заговорил совсем о другом. Композиция здесь подчинена иной задаче: показать все возможные способы подхода к искомому предмету, все возможные пути его исследования и точки зрения, с которых можно его увидеть. A у автора трактата «О душе мира» задача иная: изложить как можно последовательнее уже увиденные, най­денные и раз и навсегда сделанные выводы. B соответствии с этим диа­логи, которые ведет Сократ, представляют собой непрерывную цепочку предположенийидоказательств; ни одно положение и ни один термин, если он непосредственно связан с ходом главного исследования, не при­нимается как заранее данный, но подвергается анализу или выводится из предыдущего рассуждения. Наоборот, в трактате Псевдо-Тимея как основные положения, так и все термины даны заренее и не подлежат проверке. Они не выводятся путем доказательства, а только предлагают­ся; основные понятия не сталкиваются друг с другом разными своими сторонами в постоянном движении, но давно и прочно связаны и соотне­сены. Очевидно, именно это различие имел в виду Прокл, когда говорил о различии «аподиктического» — сократовского и «апофантического» — пифагорейского стиля.

B «Тимее» Платона можно найти элементы и того и другого. Мно­гие, в том числе и некоторые важнейшие понятия и тезисы «Тимея» не вводятся путем рассуждения, но принимаются как заданные («космос — прекраснейшая из возникших вещей, а его демиург — наилучшая из при­чин» — 29в; «из той сущности, которая неделима и вечно тождественна, и той, которая претерпевает разделение в телах, он (демиург) создал пу­тем смешения третий, средний вид сущности...» (35а-в); «все видимые вещи пребывали не в покое, но в нестройном и беспорядочном движе­нии» (30a) и многие другие). Это соответствует прокловскому понима­нию апофантического, или декларативного стиля.

Ho примерно такое же число тезисов и терминов выводятся путем доказательства. Так, начало речи Тимея представляет собой такую же цепочку аргументов, к которой часто прибегал Сократ, называвший ее «діаідеоч