Концепции стабильно длящегося настоящего и конца истории.

3.3.2.

3.3.3. Это единственное концептуальное осмысление исторического времени и смысла истории, которое полностью сопряжено с идей социального стазиса антиутопии. Будущее в такой концепции воспринимается как естественное продолжение настоящего, неподверженное каким-либо кардинальным переменам.

А завтра - неизвестно что. Ты понимаешь: ни я не знаю, никто не знает - неизвестно! Ты понимаешь, что все известное - кончилось? Новое, невероятное, невиданное.» [24, с. 404] Чуть позже, эхом, запись Д-503 в его дневнике: «Что будет завтра? Во что я обращусь завтра?... » Утрата ощущения завтрашнего дня как известного в течение романа означает, что до этого сюжетного хода настоящее было все-таки длящимся неопределенно долгий срок. Остановлена история и в «1984»: «История остановилась. Нет ничего, кроме нескончаемого настоящего, где партия всегда права. Я знаю, конечно, что прошлое подделывают, но ничем бы не смог это доказать - даже когда сам совершил подделку» [30, с. 213].

И вот тут следует развести понятия конца истории и остановки истории. Грань различения как всегда тонка и основана на некоторых нюансах субъективного восприятия. Для управляющего субъекта антиутопического социума история остановилась в момент своего объективного конца, ее результата. Для главного героя - история его современности может быть также конечной стадией, которая теперь будет длиться бесконечно, а может быть - лишь временной искусственной остановкой. И тогда ход истории можно восстановить. Причем главный персонаж в течение одного романа может легко совершить мыслительный кульбит от концепции естественного конца истории, ее итога, до концепции искусственной остановки-стагнации и обратно. Таков, например, путь осознания исторического времени Уинстоном Смитом в «1984».

Понимание исторического процесса как завершенного отнюдь не всегда поддается явному осмыслению. Как и многие феномены социокультурной реальности антиутопического общества-модели, конец истории обнаруживается по случайной авторской оговорке, недовведенной до конца - случайно или специально мысли и пр.

А вот ближе к концу романа автор проводит концепцию восприятия истории как «оконченной» более явно: «Я вскочил.

- Это немыслимо! Это нелепо! Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете - это революция?

- Да, революция! Почему же это нелепо?

- Нелепо - потому что революции не может быть. Потому что наша - это не ты, а я говорю - наша революция была последней. И больше никаких революций быть не может. Это известно всякому.» [24, с. 423].

Окончена история в Дивном Новом мире, тем более что и само понятие истории как науки там отменено: «Все вы помните, - сказал Главноуправитель своим звучным басом, - все вы, я думаю, помните прекрасное. изречение Господа нашего Форда: “История - сплошная чушь”. История - повторил он не спеша, - сплошная чушь» [35, с. 551].

В марксистском смысле окончена история в «Часе быка» И. Ефремова. Продолжение озвученного выше диалога I-330 и Д-503 о «последней революции» звучит насмешкой над концепцией конца истории в любом переложении - тривиального понимания коммунизма К. Маркса, позиции Д-503, конца истории в «Часе быка» и т.д. «Милый мой, ты - математик. Даже - больше: ты философ - от математики. Так вот: назови последнее число.

- То есть? Я. я не понимаю: какое - последнее?

- Ну - последнее, верхнее, самое большое.

- Но, I - это же нелепо. Раз число чисел - бесконечно, какое же ты хочешь последнее?

- А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней - нет, революции - бесконечны. Последняя - это для детей: детей бесконечность пугает, а необходимо - чтобы дети спокойно спали по ночам.» [24, с. 423]. Вот она прямая ссылка на связь между концом истории и социальной стабильностью, которую эта концепция обеспечивает: «чтобы дети спокойно спали по ночам.». Философски конец истории означает невозможность и ненужность поиска альтернативы, движение «дальше» вообще становится невозможным. От «прекрасного сегодня» не уйти ни «вперед», в будущее; ни «вбок» - на альтернативный путь развития. И история возвращается в лоно вечно длящегося настоящего. Однако, как ни странно, если линия будущего в таком случае равна 0 (будущее есть вечное настоящее, хронологический модуль настоящего равен 0), то вот модуляции прошлого подчас становятся жизненно необходимыми. Причем, как для длящегося настоящего, так и для завершенной истории.

3.3.4. Концепции изменчивого прошлого и моделируемого будущего. «Ежедневно и чуть ли не ежеминутно, прошлое подгонялось под настоящее» [30, с. 126], однако же «самым же кошмарным для него было то, что он никогда не понимал отчетливо, какую цель преследует это грандиозное надувательство. Сиюминутные выгоды от подделки прошлого очевидны, но конечная ее цель - загадка. Он снова взял ручку и написал: Я понимаю КАК; не понимаю ЗАЧЕМ? [выделение автора - И.Т.]» [30, с. 56-157]. Впрочем, ответ на этот вопрос Уинстон Смит получит. Обычно, для объяснения феномена изменчивого прошлого приводят пример Советского Союза, периода сталинских репрессий, когда корректировка исторических сведений постоянно согласовывалась с текущей реальностью. Однако этого явно недостаточно для объяснения феномена постоянной коррекции прошлого. Коррекция прошлого - точно такой же инструмент стабилизации настоящего. Мы уже отмечали это ранее: слова Старшего Брата при помощи коррекции прошлого становились постоянно точно и неопровержимо соответствующими действительности, пластично менялись идеологические установки. Прошлое приводилось в соответствие с настоящим и настоящее не теряло устойчивости. Значение прошлого прекрасно осознает О’Брайен и его предстоит понять Уинстону Смиту после его «вербовки» в «Братство»:

«- Итак, за что же теперь? - сказал он с тем же легким оттенком иронии. - За посрамление полиции мыслей? За смерть Старшего Брата? За человечность? За будущее?

- За прошлое, - сказал Уинстон.

- Прошлое важнее. - веско подтвердил О’Брайен» [30, 229].

Быть может, «1984» горько иронизирующий по поводу

советской действительности - явление уникальное? И больше ни в одной антиутопии мы не найдем свидетельств коррекции прошлого, поддержания таким образом стабильности настоящего? Отнюдь. Корректируется прошлое с коммерческими целями рекламы и пропаганды колонизации Венеры в повести С. Корнблата и Ф. Пола «Операция “Венера”» [25, с. 295]. И пусть масштабы самой коррекции и ее цели в сравнении с Океанией АнгСоца ничтожны - тем страшнее становится ощущение реальности. Корректируется прошлое - в форме подгонки наследуемого языка в романах «О дивный новый мир» О. Хаксли и «Мы» Е. Замятина. От реального прошлого просто ничего не остается. Это мягкая форма: прошлое не подделывают - о нем забывают, сохраняя отрывочные знания. И в этом смысле ни современная нам реальность, ни чистая утопия не избегают этого. Так, выходец из утопического «мира Полдня» Максим Каммерер в «Обитаемом острове» братьев Стругацких сокрушается, что не знает ничего ни о диктатурах, ни о диктаторах, ни о методах их свержения [34].

Но давайте вернемся к тем выводам, которые можно сделать из сознательной коррекции прошлого. «Кто управляет прошлым, - гласит партийный лозунг, - тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым» [30, с. 122]. Обратим внимание на следующую странность: кто управляет прошлым, тот управляет. будущим. «Пост-оруэлловское поколение» привыкло воспринимать этот тезис либо как истину, либо не придавать ему значения в принципе. Однако у тезиса есть вполне четки смысл. Позволим себе провести две аналогии. Они интересны чисто в качестве умственного эксперимента и не претендуют в контексте нашего исследования на подлинно-научное осмысление феномена «изменчивого прошлого» и уж тем более - на обоснование его востребованности, актуальности и т.д.

Рисунок 2.

A

B

Мы находимся в некой точке В на временной кривой. В моменте будущего С - ситуация, которая становится критической для нашей Партии, Старшего Брата и АнгСоца. Изменить эту ситуацию - равнозначно поднятию груза. Рычаг в данном случае ВС, точка опоры - В. Сила для подъема груза С требуется колоссальная.

Теперь применим другую технологию. Свой «рычаг» воздействия на будущее мы удаляем в прошлое - в точку А. Мы изменяем прошлое вплоть до точки настоящего - В и далее, до точки будущего - С. Поскольку плечо рычага АВ > 0 (в то время как в первом случае плечо рычага ВВ = 0), то усилий придется приложить меньше. В настоящем (момент “В”) мы имеем точку опору - всю мощь Партии по изменению прошлого.

Можно провести и вторую аналогию. Мы имеем два объекта Хі и X₂ на высокой скорости приближающихся к препятствию Z Возможности маневра у них ограничены. Поэтому X₂, имеющий меньший запас времени в точке Z1 столкнется с препятствием, а Х1 сумеет препятствие обогнуть.

Рисунок 3.

Предупреждая поток готовых полететь в автора камней, сразу оговоримся. Да, прошлое в нашем умственном эксперименте реально не меняется. Следовательно, объективный вектор движения социальной системы должен остаться тот же: и груз С не будет поднят, а хоть Х1, хоть Х2 - все равно столкнутся с препятствием Z.

Однако будем иметь в виду - прошлого материально не существует и в этом плане оно неизменно, однако образ прошлого как ментальный феномен - достаточно пластичен. И на помощь Партии приходит феномен двоемыслия, который позволяет не только мгновенно и истово поверить в то, что ты только что отрицал, но и одновременно отрицать и верить, принимать и не верить, верить и не верить. Гибкая система двоемыслия (знание - невежество, незнание - сила, знание - слабость и т.д.) позволяет изменить ментальный образ прошлого, а, следовательно, все-таки и изменить вектор движения системы и поднять груз. Этот пример мы уже приводили выше: Старший Брат утверждал, что норма выдачи шоколада будет повышена, норма реально понизилась. Настоящее пришло в рассогласование с прошлым, власть Старшего Брата оказалась под угрозой разоблачения своей неэффективности. Однако мгновенно начинает работать Министерство Правды (миниправ, или миниправда - еще один перл новояза) и прошлое приводится в соответствие с настоящим, прогноз Старшего Брата на будущее становится реальным, власть его стабилизируется не только на момент настоящего, но и на весь неопределенный хронологически отрезок будущего, который будет разрешим таким образом. Так модуляция прошлого моделирует и будущее.

С намеками на концепцию моделируемого будущего (или управляемого развития) мы сталкиваемся и в «Часе Быка» Ивана Ефремова. «Готовя себя к самостоятельным действиям, девушки и юноши с особым интересом проходили обзор истории человечества Земли. Самым важным считалось изучение идейных ошибок и неверного направления социальной организации на тех ступенях развития общества, когда наука дала возможность управлять судьбой народов и стран сперва лишь в малой степени, а затем полностью» [22, с. 6].

Наконец, самый анекдотичный пример модуляции будущего приводит Станислав Лем в «Футурологическом конгрессе». Сперва герой - Ийон Тихий, попав в будущее, сокрушается: «Впрочем, историю теперь мало кто изучает: в школе ее заменил новый предмет, бустория, то есть наука о будущем. “Как обрадовался бы профессор Троттельрайнер, если б узнал об этом!” - грустно подумал я» [27, с. 486]. Однако позднее ему приходится столкнуться с профессором, который действительно стал бусториком и узнать, что за словами «наука о будущем» кроется вовсе не футурология, разработавшая методы действительно научных высокоточных прогнозов. И вот между Ийоном Тихим и профессором Троттельрайнером происходит следующий диалог:

«- А я, если бы не основательное омоложение, не мог бы работать бусториком.

- Футурологом?

- Теперь это слово означает нечто иное. Футуролог готовит будильники, то есть прогнозы, а я занимаюсь теорией. Дело совершенно новое, в нашу с вами эпоху неизвестное. Что-то вроде языкового предсказания будущего - лингвистическая прогностика!

- Не слышал. И в чем же она состоит?

- Лингвистическая футурология изучает грядущее, исходя из трансформационных возможностей языка, - объяснил Троттельрайнер.

- Не понимаю.

- Человек в состоянии овладеть только тем, что может понять, а понять он может только то, что выражено словами. Невыраженное словами ему недоступно. Исследуя этапы будущей эволюции языка, мы узнаем, какие открытия, перевороты, изменения нравов язык сможет когда-нибудь отразить» [27, с. 499­500].

И мы вновь возвращаемся к соотношению реальности и языка, как отражения и средства выражения этой реальности. Профессор Троттельрайнер моделирует язык и, следовательно, в концепции, предложенной С. Лемом, моделирует и саму реальность будущего.

И вот у нас осталось рассмотреть подробно только две концепции: концепцию линейного стадиального развития и

концепцию циклического времени. Они, как будто, не связаны с концепциями конца истории, вечного настоящего, с концепциями корректируемого прошлого и моделируемого будущего. И это отсутствие явной связи побуждает нас заявить - единой концепции социально-исторического времени, смысла исторического процесса в антиутопиях нет! Есть только синкретическая мозаика разнородных рассуждений. Да, мы можем соотнести пару «вечное настоящее - конец истории» с парой «коррекция прошлого - модуляция будущего» как цель с инструментом ее достижения. Но стадиальность или цикличность исторического развития?

3^ ^A T Ґ* «_/ *_/ «_»

.3.3. Концепции линейной стадиальной истории и

циклического времени. В чистом виде мы уже сталкивались с концепцией циклического времени в антиутопии. Это вечный

«вальс» пелфазы, интерфазы и гусфазы в «Вожделеющем семени»

Э. Берджесса. В берджессовской Англии это работало на стабильность социума - повторяющийся цикл стабилен, неожиданностей и непредсказуемых результатов он не несет. В несколько ином виде представлена концепция цикла в романе Е. Замятина, где мы прослеживали линейную концепцию истории, завершавшейся с началом бесконечной стагнацией («концом истории») Единого Государства. Однако наряду с линейной

концепцией и концепцией «вечного настоящего» в романе присутствует и циклическое время! «Человеческая история идет вверх кругами - как аэро. Круги разные - золотые, кровавые, но все они одинаково разделены на 360 градусов. И вот от нуля - вперед: 10, 20, 200, 360 градусов - опять нуль. Да, мы вернулись к нулю, - да. Но для моего, математически-мыслящего ума ясно: нуль - совсем другой, новый. Мы пошли от нуля вправо - мы вернулись к нулю слева и потому: вместо плюса нуль - у нас минус нуль. Понимаете?» [24, с. 384]. Этот пассаж, конечно, несет в себе и ироническую нагрузку - иронизирует здесь, по видимому, Замятин над марксистским пониманием истории в преломлении закона отрицания отрицания. Да, новый нуль, синтезис отрицания отрицания - это повторение старого нуля. Но следует отдать должное автору: быть может сам того не зная, но он очень успешно и очень по-марксистски соединил концепции линейной и циклической историй. Напомним, что линейная стадиальная концепция в понимании его героя Д-503 - это развитие человечества от кочевых форм к все более оседлым. И завершается это рассуждение о линейной истории блестящим пассажем: «И если люди метались по земле из конца в конец, так это только во времена доисторические, когда были нации, войны, торговли, открытия разных Америк. Но зачем, кому это теперь нужно?» [24, с. 313-314]. А теперь соотнесем две разных концепции - концепцию открытого спирального цикла и концепцию линейного стадиального развития. Человеческая история - развитие от кочевой формы к совершенно-оседлой. Однако (!) фабула романа вертится вокруг подготовки к старту «Интеграла» - межпланетного корабля, который понесет «им [жителям далеких планет - примечание мое, И.Т.] математически-безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми.». Вот уж действительно - межпланетное «бремя белого человека», которое требуется нести и посылать лучших сыновей: ведь тот же Д-503 - образцовый, до поры до времени, гражданин Единого Г осударства.

Линия вроде бы замкнулась в цикл - от кочевий первобытных людей к «полукочевью» Великих Географических открытий «всяких Америк», к идеальной оседлости за Зеленой стеной и теперь к новому движению - движению межпланетному, к новым мирам и неизвестным «дикарям». На самом деле цикл разомкнут: чисто человеческая история развития от кочевья к оседлости должна была завершиться исторически в момент старта «Интеграла» к другим мирам. С этого момента начинается уже межпланетная и «межвидовая» история - новая линия. или, если угодно, новый виток спирали. Тем не менее, история сохранила свою внутреннюю стабильность - Единое Государство по- прежнему бы торжествовало, Благодетель бы продолжал благодетельствовать, а нумера - трудиться по расписанию великой Часовой Скрижали.

Самое примечательное, что противники Единого Государства - мефи - также верят в развернутую линию истории и с этим мы сталкивались при анализе спора Д-503 и I-330 о «природе последней революции» [24, с.423-424].

Однако вернемся к проблеме будущего. Будущее опасно для антиутопии и старших братьев лично только в том смысле, что оно несет неизвестные, незапланированные последствия. Будущее опасно постольку, поскольку реализуем в авторских моделях общества «закон Мерфи». Поэтому, на самом деле концепция линейного стадиального времени превращается в антиутопиях либо в спиральный цикл, либо в жестко-детерминированную прямую. Тенденциальный прогноз был и остается одним из методов, что построения футурологической картины мира, что «предсказания- предостережения» автора антиутопии. В жестко-

детерминированной модели исторического развития тенденциальный прогноз становится буфером безопасности против «закона Мерфи» и против хаоса незапланированных следствий. Цикл - безопасен сам по себе, если старшие братья готовы принять все пертурбации этого цикла. Линейная и циклическая концепции жестко-детерминированной истории, которая поддается тенденциальному прогнозу - не есть угроза для социального стазиса антиутопий. Тем более, если «кто управляет прошлым, тот управляет будущим. Кто управляет настоящим - тот управляет прошлым» [30, с. 122].

«Прошлое важнее. - веско подтвердил О’Брайен» [30, с. 229], а как еще выяснится - он знал, о чем говорил.

Внешне синкретическая, противоречивая картина концепций времени и истории в антиутопиях сложилась в логичную картину, мы фактически построили логическое обоснование такой технологии управления социумом на базе операций с историческим временем и ментальными образами прошлого, настоящего и будущего. И теперь следует задать всего два вопроса. Да, прошлое, настоящее и будущее существуют для человека лишь как ментальные образы. Да, и в реальной жизни существуют феномены двоемыслия, пусть и не столь совершенно отточенные как в романе Джорджа Оруэлла: та же синкретичность обыденного сознания, диалектическое мышление, практика «двойных стандартов» и прочая, прочая. Могут ли антиутопии, меняющие ментальный образ будущего воздействовать на ментальные образы прошлого и настоящего? И если ментальный образ всей исторической линии меняется, то не сталкиваемся ли мы с рассредоточенным, а оттого все менее заметным «самореализующимся прогнозом»? Мы оставим этот вопрос открытым: это та ситуация, когда сама постановка вопроса важнее ответа, который может быть найден.

Анализ мира нашего изменчивого будущего, данного в литературных и иных фантазиях писателей, режиссеров, сценаристов, гейм-дизайнеров и пр. не будет завершен без значимого элемента. Мы узнали основы общественного устройства и социальной структуры антиутопического общества будущего, мы услышали идеологический хор воззрений на общество, человека, государство и даже смысл исторического процесса. Для полноты картины нам не хватает анализа того инструментария, который удерживает человеческую природу в этих жестких рамках.

По умолчанию подразумевается, что инструмент управления социумом антиутопий имеет ярко выраженную негативную окраску. Насилие, воплощенное государственными репрессиями, постоянный тоталитарный контроль всех сфер общественной жизни, политические убийства, насаждение атмосферы страха, подчинение государственным и идеологизированным социальным интересам личной жизни вплоть до интимной сферы - это стереотипические представления об управлении социумом антиутопии. И против этого восстает главный герой - как правило, благородный борец, «мятежник» против несправедливости. Однако стереотипическое восприятие редко соответствует реальности. Таково ли на самом деле управление антиутопическим социумом мы попробуем разобраться.