ОЧЕРКИ ИСТОРИИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ ИДЕЙ с ДРЕВНОСТИ до КОНЦА XVIII в.

M.: Наука. 1975

Vive Liberta и Век Просвещения, 2009

Своеобразный характер имело революционное движение в Спарте III в. B то же время в нем четко выделяются некоторые черты, общие всем социальным движениям этой эпохи.

Революционное настроение назревало в Спарте уже очень давно. Отдельные его признаки отмечаются еще в начале IV в. Но в определенные формы оно вылилось лишь в 40-х годах III в. K 243 г. партия, требовавшая пересмотра земельных и вообще имущественных отношений, окрепла настолько, что привлекла на свою сторону одного из царей — Агида — и даже победила на выборах в эфорат, являвшийся обычно оплотом олигархии. Победители немедленно внесли законопроект, предусматривавший кассацию долгов и передел земли, принадлежавшей как привилегированным, так и периекам. Земля спартиатов должна была быть поделена на 4500 равных участков, земля периеков — на 15 тыс. Так как сословие спартиатов было, по-видимому, уже чересчур подорвано тем длительным кризисом, какой переживало привилегированное

9

землевладение, то предполагалось влить в него свежие силы путем включения в состав спартиатов некоторого числа периеков. Но самое деление на привилегированных и непривилегированных оставалось в полной неприкосновенности. Легальным порядком реформаторам не удалось преодолеть сопротивления партии олигархов — лишь государственный переворот, лишь насилие дали им победу. Но и эта победа оказалась кратковременной. Не успела партия реформы

провести в жизнь свои проекты, как консерваторы вновь восторжествовали, дело реформы было

10

сведено на нет, а ее вожди частью казнены, частью изгнаны .

Движение, однако, не могло быть окончательно подавлено. Всего лишь через несколько лет в Спарте произошла новая революция, вождем которой стал опять-таки царь — Клеомен, приобретший в первые годы своего правления широкую популярность как в народе, так и в войске благодаря успехам в борьбе с Ахейским союзом.

Само собой разумеется, что аграрная реформа в Спарте не могла не всколыхнуть недовольных в других греческих общинах, главным образом в общинах Пелопоннеса. И это внутреннее брожение и некоторое укрепление в связи с реформой военной мощи Спарты обеспечили спартанскому оружию целый ряд успехов в борьбе с внешними врагами. Но те же причины должны были объединить против Спарты все силы, благосостоянию которых угрожали мечты о переделе земли. Опасность заставила их отдаться под власть македонской монархии, с помощью которой и был нанесен могуществу Клеомена смертельный удар. B 221 г. македонский царь Антигон разбил Клеомена в битве при Селласии и восстановил в Спарте старые земельные отношения. Однако действительный порядок еще долго не мог там восстановиться. B 207 г. Спарта пережила новый переворот, на этот раз в гораздо более жестоких формах: с истреблением богатых, с захватом имущества, с массой разрушений. И вплоть до завоевания римлянами продолжалось в стране глубокое, не раз приводившее к бурным вспышкам социальное брожение.

Несмотря на различие в ходе осуществления попыток Агида и Клеомена, несмотря на преимущественно военный характер клеоменовской революции, социальный смысл той и другой одинаков. Конечно, говорить о социализме здесь не приходится — ничего социалистического в них нет. Как мы видели, проекты Агида и Клеомена в одинаковой мере сохраняли эксплуатацию труда илотов и деление граждан на привилегированных и непривилегированных, в одинаковой мере им была чужда идея общественной организации производства. Условно эти проекты можно назвать уравнительными, эгалитарными. Но и их эгалитаризм — эгалитаризм особого свойства. Он уравнивает в первую очередь привилегированных, в этом его главная цель. Во вторую очередь уравниваются непривилегированные, но отдельно от привилегированных и на иных основаниях. В чем же основной мотив этого спартанского эгалитаризма? Конечно, отнюдь не в стремлении к уничтожению классового строя. Эта идея совершенно чужда спартанским реформаторам. Их вдохновляет иная мечта: путем героических мероприятий спасти от разложения сословие спартиатов, погибающее в борьбе с силами денежно-хозяйственного развития, а вместе с этим сословием спасти и весь старый гибнущий строй. По существу их задача реакционна, хотя они и разрешают ее революционными средствами. Она стоит в противоречии с тенденциями социальноэкономического развития и потому заранее обречена на неудачу.

Ярко выраженные сословные тенденции придают спартанскому движению некоторое своеобразие. Но общие черты эгалитаризма привилегированных свойственны и всем прочим социальным движениям древней Греции. Ни одно из них не поднялось от идеи уравнения имущества к идее обобществления, ни одно из них не вышло в своих стремлениях к уравнению из круга граждан данной общины или участников данного переворота — круга более или менее узкого, но всегда ограниченного. Ни одно из них не затронуло участи представителей несвободного труда — рабов.

И это не удивительно. Широкие массы, принимавшие участие в этих движениях, состояли из обезземеленных или задолжавших крестьян, из попавших под власть торгового капитала ремесленников, наконец из наемных рабочих, работавших рядом с рабами в мануфактурах, на общественных постройках и т.п. Первые две категории, естественно, мечтали лишь о том, чтобы освободиться от долгов и вернуть себе участок земли. По самому своему положению они не могли выйти за пределы кругозора мелкого собственника. Но не могла этого сделать в своей массе и третья группа. Концентрация труда в промышленности и в сельском хозяйстве далеко еще не дошла до такого уровня, далеко еще не достигла такого распространения, при которых перелом в психологии вчерашнего мелкого собственника, ставшего сегодня наемным рабочим, становится неизбежным. Общественная организация производства не мыслилась еще как нечто необходимое. Возврат к самостоятельному ремеслу представлялся вполне возможным, ибо технически мануфактура не стояла выше ремесла. А с другой стороны, на свое положение человека, стоящего рядом с рабом, наемный рабочий смотрел как на такое, от которого желательно как можно скорее избавиться. Словом, греческий рабочий мечтал не о превращении той организации труда, в которой он участвовал, в товарищескую организацию, а об уходе из нее в индивидуальную мастерскую; он оставался по психологии мелким собственником, будучи наемным рабочим по своему положению. Отсюда его склонность к эгалитаризму, а не к социализму, отсюда же его равнодушие к положению раба. Для наемного труда как такового было невыгодно существование рядом с ним труда рабского, понижавшего заработок и принижавшего рабочего социально. Наемный рабочий, если бы он смотрел на свое положение, как на положение прочное, должен был бы стремиться к уничтожению рабского труда. Но наемный рабочий, мечтавший стать самостоятельным мастером, может относиться к рабству спокойно. Мало того: рисуя в своем воображении будущую мастерскую, он может позволить себе роскошь поместить туда и двух-трех собственных или нанятых рабов.

* * *

Таким образом, мы не нашли элементов социалистической мысли в направленных против «богатых» движениях древней Греции V—III вв. Эти движения, сознательно или бессознательно, стремились к целям уравнительным, притом всегда в определенном кругу, более или менее узком, — будь то спартиаты, или коркирское гражданство, или наемное войско Дионисия. Но если социализм не был в Греции практической программой ни для одной из общественных групп, боровшихся с последствиями торгово-промышленного развития, то социалистические идеи, зарождавшиеся под влиянием прогресса денежного хозяйства и обострения общественных противоречий, могли найти свое выражение в литературе, в теоретических или исторических построениях, в проектах реформ отдельных представителей древнегреческой социальной мысли. К этой области мы и должны теперь обратиться.

Уже на самой заре греческой общественности мы встречаем одно представление, которому суждено было играть впоследствии большую роль в истории общественной мысли,— представление о счастливом детстве человечества, о золотом веке, с которого начинается его история. По-видимому, идея некоего блаженного состояния в прошлом возникает в известный момент общественного развития у всех народов. Она явным образом связана с возникновением общественных классов, с первыми шагами общественной дифференциации. B ней следует видеть первую, еще весьма неопределенную реакцию мысли эксплуатируемых низов на общественное неустройство, на общественное зло. Страдания, которые сознаются как результат чего-то нового, вторгшегося в общественную жизнь и разрушающего исконный, старый порядок, в первую очередь вызывают идеализацию этого порядка. Так строится первая общественная легенда, естественно, находящая себе известное место в ряду других легенд и, естественно, приобретающая на общем фоне религиозного миросозерцания религиозную окраску.

Первоначальные черты легенды выступают перед нами с достаточной отчетливостью. Мы знаем ее в изложении поэта довольно ранней поры — из «Трудов и дней» Гесиода (ст.109 слл.). Развитие денежного хозяйства к эпохе Гесиода как будто бы не внесло никаких изменений в старые представления. Надо думать, что в основном Гесиод остался верен оригиналу, которому он следовал. Легенда создается путем отрицания настоящего. B настоящем царят нужда, страдание и непосильная работа. Люди трудятся свыше сил и не могут обеспечить себя самым необходимым. Из нужды рождается зависть, борьба за существование. B золотой век, связываемый с правлением иного божества, Кроноса, все было иначе. Земля давала человеку плоды в изобилии без какого-либо труда с его стороны. Люди проводили свои дни без забот и без нужды. Так как всего было у них вдоволь, они не знали ни зависти, ни борьбы. Земля была для всех людей светлым раем.

Как видим, общественные характеристики легенды еще весьма слабы, весьма неопределенны. Тем не менее пронизывающее ее общественное настроение не оставляет сомнения в ее социальном происхождении. Вряд ли эти фантастические картины былого рая говорили что-либо представителям правящих классов гомеровской и гесиодовской эпох, блестящим и «тучным» вождям общества. И наоборот, они должны были отвечать чаяниям надежд угнетенной массы.

По мере общественного развития, с ростом противоречий в легенду вносилось все больше и больше черт чисто социального характера, она все более пропитывалась настроениями, враждебными существующим отношениям. Сохраняя старую основу — изобилие благ земных,— легенда строит на этом фундаменте все более определенное общественное здание. Равенство, отсутствие эксплуатации, естественно, вытекают из того, что сказано о золотом веке Гесиодом. Но Гесиод прямо об этом не говорит.

B передаче легенды у поэтов более поздних мы уже определенно слышим о том, что век Кроноса был веком всеобщего братства и равенства, веком, когда не существовало ни господ, ни слуг, ни богатых, ни бедных.

Такая трактовка легенды выводит нас за пределы того эгалитаризма привилегированных, наличие которого мы констатировали при рассмотрении социальных движений V—III вв. Она свидетельствует о том, что общественная мысль древней Греции в противоположность общественной практике дошла до представления о равенстве всех людей независимо от их принадлежности к более или менее широкой группе привилегированных. Эгалитаризм легенды — это уже эгалитаризм в том смысле слова, в каком оно применяется по отношению к теориям XVIII в., а не в том условном значении, в каком мы употребляем его по отношению, например, к реформе Клеомена.

Но развитие легенды на этом не остановилось. B конце концов в нее влилось не только эгалитаристское, но и коммунистическое содержание. B поздней греческой литературе мы не раз встречаем упоминания об «общности благ» из счастливой сказочной поры Кроноса. Такие упоминания свидетельствуют о том, что представления о коммунизме золотого века были распространены достаточно широко. Эти коммунистические представления, относимые куда-то в отдаленное прошлое, не обладали действенной силой, не имели значения руководящего общественного идеала. Но их наличие во всяком случае показывает, что мысль определенных общественных групп сумела связать зло окружающего с институтом частной собственности, сумела сделать то заключение, что коммунизм, пусть практически неосуществимый, является необходимым условием общественного благосостояния.

Коммунистический вариант легенды о золотом веке возник, вероятно, в пору напряженной классовой борьбы, когда события, так сказать, вынуждали мысль работать над вопросами о причинах бедности и разрухи, об условиях, при которых бедность и разруха стали бы невозможны. Но возник он не в среде самой боровшейся массы, вдохновлявшейся, как мы видели, иными, более близкими и грубыми идеалами. Легенда обязана своим происхождением, бесспорно, народному творчеству. Но дополнение легенды результатами теоретических построений должно было быть делом рук нового общественного слоя, созданного тем, же хозяйственным развитием, которое вызвало и обострение классовых противоречий. Оно было произведено теоретиками-интелли- гентами, сочувствовавшими положению демоса, размышлявшими над его положением, но наблюдавшими его борьбу со стороны.

Наличие таких «народнических» групп в рядах греческой интеллигенции обусловливалось пестротой в материальном обеспечении представителей умственного труда, близостью известной их части к общественным низам как по происхождению, так и по положению. Насколько глубоко проникли эти интеллигентские домыслы в толщу народных масс, мы не имеем возможности судить. Во всяком случае это первое известное нам проявление на греческой почве коммунистической мысли не имело никакого практического значения. Однако именно потому легенда о коммунизме в прошлом и могла получить широкое распространение, что она не говорила ничего о будущем и не затрагивала собственнических инстинктов массы.

Легенда о золотом деке связана в своем возникновении с миром религиозных представлений. Рост денежного хозяйства, торговых сношений, развитие городской жизни рационализировали миросозерцание высших слоев городского населения и городской интеллигенции. Рационализировалась и общественная философия. Но эта новая общественная философия, поскольку она отвечала настроениям социальных групп, враждебно относившихся к существующему порядку, восприняла — по существу почти без изменений — наследие старой легенды. Из легенды о золотом веке вырастает теория естественного состояния. Такое превращение мы наблюдаем прежде всего у киников. У той философской школы, которая отражала настроение наиболее близкой к общественным низам группы интеллигенции. Возможно, что киникам принадлежит и коммунистическая редакция легенды о золотом веке, хотя их социальная философия и была ярко индивидуалистичной: подобного рода сочетание коммунистических представлений о прошлом с практическим индивидуализмом свойственно целому ряду мелкобуржуазных уравнительных учении вплоть до XVIII в. Киники усвоили теорию софистов, противопоставлявшую закон природе, искусственное, положительное, изменчивое право — праву естественному, вытекающему из общих и устойчивых свойств человеческой природы. Осуждая самым резким образом положительное право и существующий общественный порядок (в том числе и рабство), киники идеализировали, как соответствующее естественному праву; первоначальное природное состояние, свободное от условного закона.

Вслед за киниками эту традицию природного состояния как золотого века продолжил Платон. В диалоге «Политик» Платон прямо связывает свою теорию с легендой, говоря о золотом веке при Кроносе. Естественное состояние представляется ему таким, каким мы его уже знаем из легенды. Изобилие благ при небольшой плотности населения дает возможность человечеству легко удовлетворить свои потребности. Нет оснований для соперничества между людьми, для борьбы за существование, поэтому между ними господствуют дружественные отношения. Нет ни богатства, ни бедности, а значит, нет места зависти и жадности. В обществе царит величайшая

11

чистота нравов, для поддержания порядка нет нужды ни в законах, ни в правительстве .

Платону первобытное состояние представлялось, таким образом, состоянием равенства и безвластия. И у него, следовательно, картина первобытного состояния возникает благодаря отрицанию основных моментов социального строя современности. Для более позднего мыслителя — ученика Аристотеля, Дикеарха из Мессаны, — первобытное состояние тоже есть состояние мира и спокойствия, т.е. золотой век. Люди этого века живут тем, что дает им сама природа. Их потребности ограниченны, они не знают ничего, из-за чего стоило бы вступать в борьбу друг с другом. Но затем потребности развиваются, и их развитие ведет к новым способам добывания. Люди переходят к скотоводству и земледелию, между ними возникает соревнование из-за обладания теми или иными благами. Растет стремление к большему, жадность, среди людей начинаются борьба и раздоры, разлагающие человеческое общество. Так хозяйственный прогресс ведет к социальному распаду¹².

Эта теория, идеализирующая естественное состояние в противоположность социальному строю современности, была, очевидно, широко распространена в интеллигентных кругах греческого общества. Она легла в основу социальной философии стоической школы, унаследовавшей от киников, хотя и в смягченном виде, их интеллигентский индивидуализм и их вражду к новым хозяйственным отношениям. По-видимому, как мы это наблюдали и в трактовке легенды о золотом веке, некоторые из представителей рационалистической теории общества не останавливались на тех общих формулах, какие дали Платон и Дикеарх, но вливали в них определенно коммунистическое содержание. Такие коммунистические варианты теории до нас не дошли. Однако следы их мы находим в описаниях жизни первобытных народов и в фантастических романах путешествий.

Идеализация естественного состояния неизбежно должна была пробуждать интерес к жизни окружающего Грецию варварского мира. Если золотой век позади, на заре человеческого общества, то естественно было искать счастливое устройство у народов, еще не вышедших из младенчества, еще не развращенных культурой. Уже у Геродота при всем его националистическом настроении мы находим идеализацию то отдаленных северных, то отдаленных южных народов. Но для нашего вопроса особый интерес представляет другой, более поздний историк — Эфор, от которого до нас дошли, к сожалению, только отрывки. Эфор идеализирует скифов, описывая их быт явно в духе какого-то теоретического построения, близкого уже к изложенным выше, по более определенного в своем отношении к коммунизму. Скифы Эфора отличаются теми же достоинствами, что и первобытные люди Дикеарха. Они не знают жадности и борьбы за существование, они не стремятся к богатству. И их моральные качества тесно связаны с их социальным строем. Они считают все имущество общим владением всех. Мало того: эта общность распространяется не только на имущество, но также на жен и детей ¹³. Ясно, что этот скифский коммунизм, поводом для которого послужили, вероятно, некоторые конкретные сведения о действительном быте скифов, является результатом стилизации в духе греческой теории.

Если при обрисовке быта варварских народов автор, сознательно или бессознательно отражающий известные теоретические взгляды, все же связан в той или иной мере реальностью, то в фантастическом романе путешествий он совершенно свободен от этих уз. Фантастический роман сам возникает на той же почве недовольства, неудовлетворенности окружающим, которая питает и теорию золотого века. Он является как бы естественной формой выражения общественного идеала, поскольку этот идеал ищут в прошлом. Попытка перевести теорию золотого века на язык образов, превратить ее в роман, напрашивается сама собою: ведь в теории так много от легенды; само собой напрашивается и место действия романа: оно должно находиться, конечно, где-то вдалеке от культурного мира, где-то среди действительно первобытных народов. Расцветает фантастический роман тогда, когда к этим внутренним мотивам присоединяется мотив внешний, когда для Греции после завоеваний Александра раскрываются далекий Восток и Юг. Интерес к новым странам, как позднее в Европе после открытия Америки, дает фантастическому роману особую внешнюю завлекательность. Эпоха диадохов — пора наибольшего успеха этой литературной формы¹⁴.

Среди тех фантастических романов путешествий, содержание которых до нас дошло, наибольшую близость к теории первобытного состояния обнаруживает переданный нам Диодором в его «Исторической библиотеке» роман Ямбула¹⁵. K сожалению, наш единственный источник сведений об этом романе, Диодор, менее всего способен уловить, собрать, понять и ясно передать как раз социальную сторону излагаемого им произведения. Его больше интересует не социальное содержание романа, а фантастика — россказни Ямбула о чудесах природы того уголка земли, на котором он помещает свою утопию. Социальные черты утопии разбросаны и перемешаны с этими чудесами в самом причудливом беспорядке. Что касается уровня понимания, то достаточно сказать, что Диодор излагает рассказ Ямбула как нечто вполне реальное, как повествование о действительных событиях, о жизни и обычаях действительно существующего народа. И тем Me менее, несмотря на все эти недостатки диодоровской передачи, некоторое представление о Ямбуле как социальном утописте он все-таки дает. Первый утопический роман, с которым мы встречаемся в истории социализма, заслуживает того, чтобы на нем остановиться.

В. П. ВОЛГИН