Американская революция указала путь.

«В нашей власти — начать мир с нуля, — писал Пейн в своем «Здравом смысле», говоря своим читателям то, что они уже знали своими костями. — День рождения нового мира бли­зок, и народ — возможно, столь же многочисленный, как це­лая Европа — должен обрести свою долю свободы в ходе не­скольких месяцев».⁴

Затем, вскоре после этого, Французская революция разру­шила старый режим в сердце континентальной Европы.

История будущего

99

экспортировать свою революцию в остальной мир. Уже перед декларацией республики они объявили о своем намерении на­чать «всемирный крестовый поход за свободу».⁵

Наступив одновременно, события в Америке и Франции революционизировали само понятие революции. Первона­чально это слово обозначало круговое движение, как, напри­мер, революция планеты вокруг Солнца. Будучи примененным в политике, оно стало означать возврат к правильной отправной точке. Революция в этом смысле была синонимична восста­новлению. К концу восемнадцатого столетия тем не менее это определение устарело. «То, что прежде называли революция­ми, — писал Пейн, — было несколько ббльшим, чем измене­ние людей или изменение местных условий. Они поднимались и спадали как естественный ход вещей, конечно... Но то, что мы теперь видим в мире, в виде революций Америки и Фран­ции, является реконструкцией естественного порядка вещей, столь же универсальной системой принципов, как истина и су­ществование человека, объединением морали с политическим успехом и национальным процветанием».⁶

Изменение значения символизировало радикально новое видение политического будущего. В течение столетия, предше­ствовавшего американской и Французской революциям, преоб­ладали циклические теории социальных и политических изме­нений. Государство часто сравнивалось с человеческим телом, которое проходит стадии младенчества, юности, зрелости и старости. Если это имело место, то все общества должны ь кон­це концов деградировать и умереть. Такое представление было сравнимо с историческими теориями, которые прослеживали четыре стадии социального развития: охоты, пастушества, сель­ского хозяйства и торговли. С торговлей, как считали, пришли разврат, порок, коррупция и эгоизм. Моральный упадок приве­дет к политическому вырождению и достигнет своей высшей точки в социальном крахе. За этими позициями лежит темное и вселяющее страх видение будущего.

Всем этим традициям бросали вызов политические ради­калы, подобные Томасу Пейну и его апостолам, которые хоте­ли очиститься от связи с прошлым, заменить циклические те-

100

Дэвид А. Уилсон

ории линейным подходом к социальному и политическому изменению и открыть путь будущему неограниченного про­гресса. «Разве.мы всегда должны подобно хищникам бродить по полям, обагренным кровью [наших] предков? — вопроша­ли ирландские демократы в 1791 году. — Оглядываясь назад, мы видим лишь дикую силу, дикую политику... Но мы с не­терпением ожидаем более светлых перспектив; людей, объе­диненных в братство свободы; парламента по человеческому образу и подобию; процветания, зиждущегося на гражданской, политической и религиозной свободе».⁷ Как только политичес­кая система будет демократизирована, все будет легко: чело­вечество может с нетерпением предвкушать будущее всеобщего мира и процветания, дружбы и сотрудничества в широко эга­литарном обществе мелких собственников, где успешные и добродетельные граждане обретут себя. Политическая рево­люция возвестит своего рода светское тысячелетнее царство Христа.

На первый взгляд это светское тысячелетнее царство Хри­стово имело мало общего со своим религиозным двойником. Многие демократические революционеры были деистами, ко­торые отклоняли все формы «показной религии», Французс­кая революция была отчаянно антикатолической и современ­ные понятия прогресса подчеркивали мощь человеческого ра­зума, а не божественного вмешательства. Все же традиционные религиозные формы мысли оказались удивительно устойчивы­ми и продолжали вызывать резонанс как на подсознательном, так и на сознательном уровне. Пейн в 1792 году почти навер­няка не был христианином, но его образы «политического лета» были поразительно подобны словам Иисуса, когда апостолы спросили Его о Втором пришествии: «От смоковницы возьмите подобие: когда ветви ее становятся уже мягки и пускают лис­тья, то знаете, что близко лето; так, когда вы увидите все сие, знайте, что близко, при дверях».⁸ Точно так же французские ре­волюционеры, отклонив христианство, привлекали, однако, его методы, пытаясь обратить в свою пользу его благие дела и сотворить нового республиканского человека для республикан­ского будущего.⁹

История будущего

101

Но дело не было лишь в заполнении христианских форм светским содержанием. Многие, пережившие революционный период, были убеждены, что события в Америке и Франции были исполнены космического значения, что библейские про­рочества наконец осуществились и конец мира близок. С этой позиции субъективные верования светских революционеров были менее существенны, чем их объективное место в Боже­ственном Плане. Демократы, будучи неверующими и деиста­ми, фактически следовали написанному Богом сценарию.