<<
>>

Все прежние революции были революциями слева.

Везде, где наследственное пастырство народов при­ходило в упадок — а какое пастырство народов в те­чение веков не пришло в запустение, — терпеливая паства превращалась в воинственную чернь. Везде, где господство вырождалось, загнивало или черстве­ло — а какое господствующее сословие могло про­тивостоять сладостному яду декаданса дольше, чем на протяжении пары дюжин поколений? — револю­ционные энергии скапливались в массах, и често­любивые бастарды готовы были способствовать их взрыву.

Хорошо упорядоченное сословное общество может существовать столетиями, несмотря на все несво­боды, которые оно возлагает на крестьян, и вопре­ки всем тяготам, которые оно возлагает на граждан. Оно имеет свои внутренние движения, но эти движе­ния текут в нем и не взрывают его. Его средние слои стремятся ввысь, однако тем самым они подтвержда­ют, что верх есть.

Но когда рыцарская жизнь превратилась в туне­ядство столиц, привилегии — в ренту, щедрость — в расточительство, аристократическое достоинство — в высокомерие тайного страха, никакая личная охра­на и никакое священство не удержат прогнившее строение. Против аристократии, каковая является элитой, возражать будет только тщедушный улуч-шатель мира, но никогда не будет делать этого ши­рокоплечий народ. Однако механическое давление

11

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

вызывает сжатие, а просроченное господство — ре­волюцию. Нет такой merry old England1, которая не знала бы своих круглоголовых ханжей-пуритан, нет ancien regime2, который не пережил бы своего штур­ма Бастилии, нет такой царской аристократии, кото­рая не знала бы своего большевизма. Все прежние революции происходили снизу, а виновниками их были верхи. Всякий общественный строй в мировой истории имеет свои мелкобуржуазные средние слои, которые похожи на песок или кашу и которые мож­но как угодно дробить и давить — но имеет и своих плебеев, свои массы граждан и крестьян, своих про­тестантов, свои пролетариаты, в которых была за­ключена потенциальная революция.

С тех пор как жесточайшее изобретение европей­ского духа, современный капитализм, разрушил идиллию доброго старого времени и буржуазия в его революциях стала активным политическим элемен­том, революция в Европе вступила в хроническое со­стояние. В прежние эпохи истории она вспыхивала, когда имелись gravamina (жалобы). Она вырывалась вверх как остроконечное пламя, когда вопиющие зло­употребления властью раздували тлеющее волнение. Революция обращалась против трона, бастионов, ти­раний, самовольно присвоенных барских прав, про­тив королей и аристократов, против самых что ни на есть крепких, осязаемых и отсекаемых объектов. По­беждала она или терпела поражение, во всяком слу­чае она делала свое дело и тем или иным образом за­канчивалась.

Но с риторического вопроса аббата Сийеса, что же

1 Доброй старой Англии (англ.).

2 Старого режима (франц.).

12

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

такое третье сословие, в буржуазных обществах ре­волюция стала перманентной. Следующий вопрос, что такое четвертое сословие, следовал по пятам, а дальнейший вопрос, не существует ли пятое сосло­вие, встал сам собой, когда у промышленного проле­тариата пропало хилиастическое представление, что его мрачная масса сама собой становится все более сплошной и мрачной.

Революции либерального сто­летия уже не являются эпизодами и изолированны­ми событиями. Они справедливо воспринимают себя как один и тот же, прерываемый паузами, становя­щийся все радикальнее, проникающий все глубже в общество процесс. Великая революция свободы, ра­венства и братства, вторжения ее взрывных идей за французские границы, неугомонные демократы, ли­бералы и националисты в разных странах, револю­ционные баррикады 1848 года, международные то­варищества рабочих, коммунары, коммунисты, ди­алектический переход потерпевшей крах Мировой войны в гражданскую войну с пулеметами, — это не отдельные воспламенения, но беспрерывный пожар, это не отдельные удары, но универсальное, поступа­тельное сотрясение, которое позволяет понять эту эпоху буржуазных обществ как эпоху перманентной революции.

Те, кто подобно буржуазным социологам XIX века объясняют этот революционный характер XIX века индивидуализмом его духа, иссяканием его веры и распадом его связующих идей, принимают следствие за причину. Эта эпоха революционна по своей исто­рической субстанции. Ее состояния равновесия явля­ются видимостью, ее народы — классовыми бойца­ми, ее спокойные времена — краткосрочными ком­промиссами. Ее политический порядок построен на

13

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

лезвии ножа острых напряжений, ее хозяйство осно­вано на кризисах. Эта эпоха в своей действительно­сти является чистой диалектикой: диалектический материализм — это учение, которое глубже всего по­няло закон ее движения.

Лишь в аду механических ткацких станков Лан­кашира, только когда брутальная машина развитого капиталистического производства в связи с конъюн­ктурой убрала трудящиеся массы из сельской мест­ности и извергла их на мостовые, лишь когда муж­чины, женщины и дети стали наемными рабочими, чья тупая ловкость рук обещала баснословную при­быль, когда голод сделал их дешевыми, — только пе­ред лицом этого пролетариата могла быть обнаруже­на философия революции, в достаточно готовом ви­де для того, чтобы быть достойной своего предмета; можно было отождествить философию с революцией и революцию с философией.

Для революции старых времен был важен не толь­ко шиллеровский пафос свободы, романтизм тайных союзов буршей, но и, по меньшей мере, необычай­ная слава баррикад. Ради правого дела тот, кто зани­мался обычной буржуазной работой, занялся в мае [1848 года] ремеслом насилия, чтобы чистыми рука­ми сбросить иго тирании; казалось, что сама богиня свободы сходит на землю, зажигая в сердцах людей свой факел.

Но революция стала рассудочным, секулярным, проходящим по законам природы, научно просчиты­ваемым «делом. Поспешные вспышки гнева против предпринимателей и машин были заклеймены как простительный, но бессмысленный бунт; учения об освобождении, которые апеллировали к настроению, были отвергнуты как сомнительный утопизм. Не в

14

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

мягком материале представлений и нравов, которые могут возомнить что угодно, но в жестокой и молча­ливой диалектике вещей, машин, товаров, произ­водственных отношений разыскали революционную историю свободы. Уже не проповедывались требо­вания богини разума, но изучалась структура капи­талистического хозяйства. В итоге обнаружили, что буржуазное общество с самого начала было предрас­положено к краху. Оно содержало столько взрывча­того материала, что можно было несомненно рассчи­тывать на его взрыв. Если только правильно проана­лизировать закон движения этого общества, каждый шаг его развития раскрывался бы как шаг к гибели. В его пролетариате, постоянный рост которого яв­ляется условием существования этого общества, оно производило собственного могильщика. Революци­онный героизм уже был ненужным и стал чуть ли не подозрительным. Сама действительность прозрева-лась как революционная. И революционная теория ощущала себя лишь вершиной, которую гнала перед собой самодвижущаяся катастрофа по законам обра­зования идеологии.

Эта материалистическая философия, закоснелая в диалектике, как все по-настоящему хорошие про­дукты XIX века, впервые стопроцентно познала ре­волюцию, какой та была прежде: революцию слева. Это и неудивительно, поскольку сама революция, лишь овладев современным пролетариатом, про­грызла путь к своей стопроцентной реальности. Ее законы были ранее сокрыты, теперь они открыты. Не тайные общества, сплоченные клятвой, но клас­сы, объединенные интересом, не угнетенные иде­алисты, движимые идеей свободы, но угнетенные классы, движимые своими интересами, служат на-

15

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

дежными линейными войсками революции слева. Они всегда являлись таковыми, но действовали в сумерках идеологии. И только когда окинешь взгля­дом прошлое с вершины революционной истории человечества, становится очевидным проницающий ее закон.

Лишь теперь революции равны по формату и ве­сомости другим всемирно-историческим движени­ям, великим переселениям народов, битвам народов, образованиям государств, экспансиям. Как во всех исторических решениях, которые действительно че­го-то стоят, реальность в них расщепляется на опре­деленную двойственность, между сторонами кото­рой не существует нейтралитета. Можно оставаться и нейтральным, но тогда это будет мелкой буржуаз­ностью, частной жизнью, бесхарактерным средним слоем, неисторическим придатком. Как бесспорны границы между борющимися классами, так и успех их столкновения выше всякого сомнения. Ибо одни являются представителями прошлого и извлекаю­щими из него выгоду, тогда как другие держат в сво­их руках будущее. Как вода в долину, в них стекает­ся эпоха и власть. Чем ужаснее они нищают, чем ра­дикальнее их существование обесчеловечивается и ввергается в судьбу быть ничем, кроме как классом, тем ближе надвигается антитеза их диктатуры. Они могут произнести смелое утверждение, которое явля­ется в то же время условием и лозунгом всякой под­линной революции: кто был никем, тот станет всем. Ибо как класс с радикальными оковами, как сосло­вие, над которым совершают не какую-то особен­ную несправедливость, но несправедливость абсо­лютную, они означают полную утрату человеческо­го: именно поэтому сами они могут победить только

16

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

через полное восстановление человеческого. В своей ситуации они представляют универсальное страда­ние, и потому в их эмансипации содержится универ­сальное освобождение от страданий. Они не являют­ся более частью буржуазного общества, но представ­ляют собой его смерть и его будущее.

Но в противоположность им, с другой стороны свершения, находится другой класс: воплощение всеобщей преграды, камень всеобщего преткнове­ния. И этот класс — то же не часть, а целое; одна­ко это целое несправедливо узурпированной власти, целое прошлого, целое в своем отрицании.

Во всякой подлинной революции действитель­ность такого рода сосредоточивается в двух полно­ценных противниках, в двух целостностях с проти­воположными знаками; и лишь там, где существу­ет такой дуализм не на жизнь, а на смерть, там есть подлинная революция. Особому сословию довелось стать представителем прав и притязаний самого об­щества, ему суждено было стать сословием освобож­дения par excellence. Другому сословию было сужде­но стать явным сословием порабощения и социально­го преступления. Только тогда социальное движение первого обладает самоощущением, ударной силой и метафизическим значением подлинной революции. Повсюду, где в мировой истории народ будущего вы­ступает против сил прошлого, свершение заостряет­ся столь по-гегелевски аристократично, с таким ди­алектическим рвением перемалывая прослойки и отвергая промежуточные решения. Там, где рево­люции имеют значение, они несут в себе этот драма­тический закон, который превращает часть в целое, а особенный интерес — в универсальное дело. Бур­жуазия против аристократии и духовенства, проле-

17

тариат против буржуазии, — это не локальные мя­тежи, в которых торгуются за политические инди­видуальные права или доли участия в прибавочной стоимости; но это — всемирно-исторические ситуа­ции, которые достигли последнего диалектического выражения, созревшие преобразования общества в новый принцип.

Конечно, сугубым мифом является то, что сословие фабричных рабочих, поскольку оно было в XIX веке самым бесправным и первым в нищете, представля­ло страдание мира, а буржуазия, поскольку она об­ладает средствами производства, представляла грех мира. Это величественный род хилиазма — верить, что стоит лишь разорвать оковы этого классового со­отношения, чтобы после интермедии, продолжав-щейся пару тысячелетий, вновь открыть историю человеческой свободы.

Но грубая реальность современных классовых битв и ее материалистическое истолкование в любом случае внесли окончательную ясность в этот вопрос: как делаются революции, как выглядят революци­онеры — не где-нибудь, где надвигается кризис, но там, где революционизированы основы обществен­ного порядка.

Революция старомодна или в крайнем случае она — прелюдия к чему-то иному, в которой еще не задействованы кадровые войска — там, где она ра­ботает с адскими машинами, с тайными организаци­ями, с индивидуальными покушениями. Ни гильоти­ны, ни ручные гранаты, ни даже разбитые оконные стекла не присущи ее идее. Насилие — это только ее облачение: при серьезном обороте дел она может рядиться в легальный переворот, в давление масс, в силу избирательного бюллетеня.

18

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

Но ее воплощенная суть — одна и та же во всех формах проявления. Под покровом и в формах су­ществующего общества образовались элементы но­вого общества. Все, что современный порядок о се­бе самом говорит, мыслит, знает, стало ложным. Он лжет, когда открывает рот, — лжет так органически, что ему не нужно искажать истину, поскольку обман слит с его словами. Даже еще больше: все, чем яв­ляется существующий порядок, стало ложным. Что­бы лгать, ему вовсе не нужно открывать рот или раз­мышлять. Его основы не являются несущими, они лишь притворяются таковыми. Его право не значи­мо, оно только функционирует. Его ежедневная рабо­та — это деятельная серьезность законченных безум­цев: все единичное чрезвычайно важно, но Целое — это бессмыслица, и страх в глубине души знает, что это бессмыслица. Что существуют эти классы и что они так относятся друг к другу, что власть имущие обладают властью и что официальные штурвалы, ес­ли вертеть их предусмотренным образом, будут ве­сти корабль, что дело в этих позициях и все стре­мится к этим решениям, — хотя все это пока еще со­ставляет современность, но оно уже целиком полое; несмотря на то, что в это все еще верят, оно давно уже не истинно.

В таком положении, которое созрело для перево­рота, нужно очень точно вслушиваться, чтобы среди многих противодействующих голосов и сил опознать поистине революционные силы. Сначала это чест­ные критики своей культуры, патетические обвини­тели эпохи, глашатаи героического переворота, про­поведники в пустыне цивилизации. От их чутких и независимых душ не остается скрытым обман, кото­рым занимается современность. Они ощущают его,

19

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

даже если внешне все еще идет хорошо. Поскольку они не втянуты в суету, но неподкупно живут в гор­ных высях, они обладают необходимой дистанцией. Поскольку они воспитали свой дух на старых, более могущественных способах рассмотрения мира и че­ловека, они обладают великим мерилом. Понимание в союзе с совестью действительно способно оторвать­ся от их эпохи, и насколько мощно они говорят ей правду, это теперь вопрос моральной силы.

Но для более глубокого взгляда эти вероотступни­ки все еще принадлежат к церкви, от которой отре­каются. Они попадают под собственные обвинения, и если они вполне суверенны, они знают это. Их Нет укоренено не где-нибудь, а в эпохе, к которой оно об­ращено. Они принадлежат ей, как критика театру.

Ибо самым честным показанием должника в су­де под присягой всегда свидетельствуют только бан­кротство. Тем, что у современности констатируется отсутствие нормы, ее нельзя изменить. Касаясь сна мира, мы еще не делаем истории. Критика умов и совести, даже если в них заключена вся кровь серд­ца, — это еще не революция. Революция начинает­ся лишь там, где критика становится плотью и кро­вью: где в скорлупе современности прорастает во­площенное и взрывное зерно; где узел завязывается в недрах самой реальности; где свободные силы, ко­торые не поглощены современностью, не только до­бросовестно выносят приговор времени, но в сво­ем бытии репрезентируют историческое изменение эпохи.

Лишь тогда происходит нечто большее, чем мо­ральная reservatio mentis5, и большее, чем военный

6 Мысленная отговорка (лат.).

20

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

поход на службе истины. Лишь тогда критика вы­ходит за рамки позиции своего объекта. Лишь тог­да просит слова такая сила, о которой справедливо утверждение, что она одновременно ничто и все: ни­что в сегодняшней системе, — все, а именно будущее в настоящем, в субстанции эпохи.

Если принять за основу это взыскательное поня­тие революции, революция становится белой воро­ной среди имеющихся мыслей; но белой вороной она становится и среди реальных движений общества. И из общественных движений истории лишь со­всем немногие (сколько бы их ни считали революци­ей) являются революцией. Как такт не делает музы­ку (это может быть и добрая работающая мельница), так и скопление людей, решительное представитель­ство ущемленных интересов или пробуждение угне­тенного общественного класса не делает революции: это может быть и храбрая борьба за незаконно ото­бранные права.

Заинтересованными сторонами в обществе явля­ются, в конечном счете, все, как в природе все име­ет вес и заполняет пространство. Где интересы на­талкиваются на контр-интересы, начинается давле­ние, а если сопротивление не уступает, завязывается борьба. Еще никогда господствующий класс добро­вольно не раздавал бедным одеяние господства. Лишь единицы являются святыми. Сословия не сми­ряются. Классы не ведают великодушия. Однако в угнетенных неумолимо растет сознание их угнетен­ности, в необходимых — осознание их незаменимо­сти, в массах — сознание их власти. Так всякое об­щество представляет собой борьбу классов, открыто или тайно, хронически или в острой форме. Классо­вую борьбу можно и нужно не сеять, ее только пожи-

21

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

нают. Общественный строй должен быть уже очень взболтанным и обточенным, если в нем все должно отстояться, стать уравновешенным, упорядоченным. Юные сословные порядки иногда совершают чудеса, которые заключаются в нахождении формулы зем­ной справедливости, каковая некоторое время убеж­дает. Совсем старые цивилизации, может быть, со­вершают чудо еще раз: когда все силы изношены, все компромиссы заключены, все утопии обессиле­ны, все противоборствующие интересы могут соеди­ниться в зрелом покое среднего положения. Но меж­ду тем, на протяжении всей истории, общественные интересы напоминают твердые тела, которые воз­действуют друг на друга точно по мере их массы и живой силы. Положения равновесия являются мгно­венной конфигурацией. Удар тормозится только кон­трударом. Общественная борьба может успокоиться, но не прекратиться. Если она успокоится как откры­тое действие, то продолжится как перегруппировка сил, как позиционная война, как парламентские пе­реговоры или как покорность эпохе.

В этих всегда продолжающихся общественных движениях решается (скорее: в них давно решено), происходит ли революция или нет: ниспровергается ли нечто или нечто упорядочивается. Маркс охарак­теризовал стиль, с которым в его эпоху в Германии боролись на социальной почве, как скромный эго­изм. «Скромный эгоизм» — блестящее выражение для всего, что является общественным движением, но не революцией. Само собой разумеется, мы охва­чены нашим эгоизмом. А у кого его нет? Не плохи ли у нас дела? Не относятся ли к нам несправедливо? Не стремимся ли мы на волю? И разве мы не моло­ды? Но ведь мы так скромны. Мы лишь хотим, что-

22

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

бы нам лучше жилось. Чтобы с нами поступали по справедливости. Мы лишь хотим углубиться в себя. Мы лишь хотим стать старше.

Если задать вопрос, сколько из общественных дви­жений не построены точно по этой формуле, — оста­нется немного. При этом речь идет не о волнении, не о пыли, которая кружится вихрем, и даже не о до­броте хорошего права, за которое боролись. Даже са­мый скромный эгоизм может стать в высшей сте­пени неприятным. Что он может быть совершенно справедливым, — об этом уже было сказано. Решаю­щим является единственно то, за что ведется борьба: за обновление Целого или за собственное место в во­довороте системы. Решающим является только при­тязание, — не столько требование революционеров к другим, сколько требование к себе. Решающим явля­ется только вопрос: мельница или музыка.

Впрочем, не надо недооценивать ни ударную си­лу скромного эгоизма, ни его роль в истории чело­вечества. В этих движениях все общество сдвига­ется вновь и вновь, в зависимости от нажима дей­ствующих сил. В них невыносимые напряжения нейтрализуются в устойчивые положения вещей. Слои общества, растирающие до крови себя и дру­гих, включаются в установленный порядок и тем са­мым становятся позитивными. Вверху светит солн­це, — это знает любой ребенок. Что это действитель­но солнце, которое светит там вверху, — не подлежит сомнению. Итак, речь идет лишь о том, чтобы про­тиснуться, пробраться. Тогда душенька будет до­вольна. Тогда система вновь в порядке. Тогда завое­вано место под солнцем.

На деле история справедливости в огромной ча­сти определялась этим почтенным бойцом, скром-

23

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

ным эгоизмом. Где было бы человечество, если бы надежный механизм классовой борьбы вновь и вновь не впрягал рабов в триумфальную колесницу свободы? То, что мы именуем сегодня человечнос­тью, свободой, равенством, правом, моралью, спра­ведливостью, представляет собой блестящий про­дукт этих никогда не устающих, в течение длитель­ного времени всегда победоносных, после каждого разряжения вновь заряжающихся сил потрясения. Итак, ни слова против заинтересованных лиц и по­борников социального прогресса. Из чего следова­ло бы строиться обществу, которое ведь является не разумным существом, а констелляцией сил, как не из вписывающихся в него интересов? Но револю­ция вовсе не является всем этим. Кто был «никем», не становится здесь «всем». Здесь человечество в своем современном бедственном положении не вы­нашивает будущее Целого. Здесь не рождается но­вый принцип истории. Но в случае революции все совершенно не так.

Стоит предложить настоящим революционерам прекраснейшее место под солнцем сегодняшнего дня, как они скажут: нет, спасибо, лучше мы оста­немся при своем отрицании. Они непримиримы. Они не дадут включить себя в порядок. Они не придают большого значения гражданским правам господству­ющей системы. Ибо настоящие революционеры зна­ют, что их негативность является неисчерпаемым ис­точником энергии. И они стремятся наверх; но толь­ко так, что ликвидируют верх, исходя из которого их низ находится внизу. И они чувствуют себя вовне, но говорят: ну и слава Богу. И они стремятся внутрь: но поистине не в существующий порядок, но к дей­ствию, изменяющему этот порядок. У них тоже есть

24

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

интерес. Но их интерес тождественен будущему Це­лого, хотя это и не их заслуга.

Если история породила такое положение, то не су­ществует апелляции к частному лицу, ни к его скром­ности, ни к его эгоизму. Ибо тогда лицо уже не явля­ется частным, оно целиком стало носителем нового исторического принципа: целиком сословием, цели­ком классом, целиком народом, целиком тем фрон­том, который участвует в революции. Тогда эпоха разорвана на Да и Нет, современность расщеплена на конкретное прошлое и конкретное будущее, обще­ство из множества благопристойных интересов стало полем битвы двух миров. Только там, где социаль­ная материя обладает такой структурой, физика об­щества должна говорить о революции. Революция — это рождение нового принципа в истории общества. Революционеры — это те люди, которые являются этим новым принципом, прежде чем он становится исторической реальностью.

<< | >>
Источник: Фрайер X.. Революция справа. 2008

Еще по теме Все прежние революции были революциями слева.:

  1. В прежние времена Новое время было принято начинать с Английской буржуазной революции.
  2. 2. Какие были предпосылки, этапы, итоги буржуазной революции в Англии?
  3. Французская революция, как и всякая вообще революция, была насилием, исключавшим какой бы то ни было либерализм.
  4. Французская революция XVIII в. Складывание революционной ситуации и начало революции (5 мая 1789 г.-10 августа 1792 г.)
  5. Раздел 5 Альтернативы и модели мирового развития в эпоху научно-технической революции Глава 1 Начало и особенности современной научно-технической революции
  6. § 19. Природа научной революции. Типы научных революций
  7. У народа Эреха были все основания испытывать благодарность к Инанне,
  8. Фрайер X.. Революция справа. 2008, 2008
  9. Французская революция в историографии.
  10. ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ B РОССИИ.
  11. НЕРАЗЛИЧИМОСТЬ РЕВОЛЮЦИЙ
  12. Спад и итоги революции.
  13. § 1. Франция накануне революции
  14. Отношение к революции.
  15. АНГЛИЯ НАКАНУНЕ РЕВОЛЮЦИИ