Все прежние революции были революциями слева.

Везде, где наследственное пастырство народов при­ходило в упадок — а какое пастырство народов в те­чение веков не пришло в запустение, — терпеливая паства превращалась в воинственную чернь. Везде, где господство вырождалось, загнивало или черстве­ло — а какое господствующее сословие могло про­тивостоять сладостному яду декаданса дольше, чем на протяжении пары дюжин поколений? — револю­ционные энергии скапливались в массах, и често­любивые бастарды готовы были способствовать их взрыву.

Хорошо упорядоченное сословное общество может существовать столетиями, несмотря на все несво­боды, которые оно возлагает на крестьян, и вопре­ки всем тяготам, которые оно возлагает на граждан. Оно имеет свои внутренние движения, но эти движе­ния текут в нем и не взрывают его. Его средние слои стремятся ввысь, однако тем самым они подтвержда­ют, что верх есть.

Но когда рыцарская жизнь превратилась в туне­ядство столиц, привилегии — в ренту, щедрость — в расточительство, аристократическое достоинство — в высокомерие тайного страха, никакая личная охра­на и никакое священство не удержат прогнившее строение. Против аристократии, каковая является элитой, возражать будет только тщедушный улуч-шатель мира, но никогда не будет делать этого ши­рокоплечий народ. Однако механическое давление

11

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

вызывает сжатие, а просроченное господство — ре­волюцию. Нет такой merry old England¹, которая не знала бы своих круглоголовых ханжей-пуритан, нет ancien regime², который не пережил бы своего штур­ма Бастилии, нет такой царской аристократии, кото­рая не знала бы своего большевизма. Все прежние революции происходили снизу, а виновниками их были верхи. Всякий общественный строй в мировой истории имеет свои мелкобуржуазные средние слои, которые похожи на песок или кашу и которые мож­но как угодно дробить и давить — но имеет и своих плебеев, свои массы граждан и крестьян, своих про­тестантов, свои пролетариаты, в которых была за­ключена потенциальная революция.

С тех пор как жесточайшее изобретение европей­ского духа, современный капитализм, разрушил идиллию доброго старого времени и буржуазия в его революциях стала активным политическим элемен­том, революция в Европе вступила в хроническое со­стояние. В прежние эпохи истории она вспыхивала, когда имелись gravamina (жалобы). Она вырывалась вверх как остроконечное пламя, когда вопиющие зло­употребления властью раздували тлеющее волнение. Революция обращалась против трона, бастионов, ти­раний, самовольно присвоенных барских прав, про­тив королей и аристократов, против самых что ни на есть крепких, осязаемых и отсекаемых объектов. По­беждала она или терпела поражение, во всяком слу­чае она делала свое дело и тем или иным образом за­канчивалась.

Но с риторического вопроса аббата Сийеса, что же

¹ Доброй старой Англии (англ.).

² Старого режима (франц.).

12

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

такое третье сословие, в буржуазных обществах ре­волюция стала перманентной. Следующий вопрос, что такое четвертое сословие, следовал по пятам, а дальнейший вопрос, не существует ли пятое сосло­вие, встал сам собой, когда у промышленного проле­тариата пропало хилиастическое представление, что его мрачная масса сама собой становится все более сплошной и мрачной.

Те, кто подобно буржуазным социологам XIX века объясняют этот революционный характер XIX века индивидуализмом его духа, иссяканием его веры и распадом его связующих идей, принимают следствие за причину. Эта эпоха революционна по своей исто­рической субстанции. Ее состояния равновесия явля­ются видимостью, ее народы — классовыми бойца­ми, ее спокойные времена — краткосрочными ком­промиссами. Ее политический порядок построен на

13

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

лезвии ножа острых напряжений, ее хозяйство осно­вано на кризисах. Эта эпоха в своей действительно­сти является чистой диалектикой: диалектический материализм — это учение, которое глубже всего по­няло закон ее движения.

Лишь в аду механических ткацких станков Лан­кашира, только когда брутальная машина развитого капиталистического производства в связи с конъюн­ктурой убрала трудящиеся массы из сельской мест­ности и извергла их на мостовые, лишь когда муж­чины, женщины и дети стали наемными рабочими, чья тупая ловкость рук обещала баснословную при­быль, когда голод сделал их дешевыми, — только пе­ред лицом этого пролетариата могла быть обнаруже­на философия революции, в достаточно готовом ви­де для того, чтобы быть достойной своего предмета; можно было отождествить философию с революцией и революцию с философией.

Для революции старых времен был важен не толь­ко шиллеровский пафос свободы, романтизм тайных союзов буршей, но и, по меньшей мере, необычай­ная слава баррикад. Ради правого дела тот, кто зани­мался обычной буржуазной работой, занялся в мае [1848 года] ремеслом насилия, чтобы чистыми рука­ми сбросить иго тирании; казалось, что сама богиня свободы сходит на землю, зажигая в сердцах людей свой факел.

Но революция стала рассудочным, секулярным, проходящим по законам природы, научно просчиты­ваемым «делом. Поспешные вспышки гнева против предпринимателей и машин были заклеймены как простительный, но бессмысленный бунт; учения об освобождении, которые апеллировали к настроению, были отвергнуты как сомнительный утопизм. Не в

14

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

мягком материале представлений и нравов, которые могут возомнить что угодно, но в жестокой и молча­ливой диалектике вещей, машин, товаров, произ­водственных отношений разыскали революционную историю свободы. Уже не проповедывались требо­вания богини разума, но изучалась структура капи­талистического хозяйства. В итоге обнаружили, что буржуазное общество с самого начала было предрас­положено к краху. Оно содержало столько взрывча­того материала, что можно было несомненно рассчи­тывать на его взрыв. Если только правильно проана­лизировать закон движения этого общества, каждый шаг его развития раскрывался бы как шаг к гибели. В его пролетариате, постоянный рост которого яв­ляется условием существования этого общества, оно производило собственного могильщика. Революци­онный героизм уже был ненужным и стал чуть ли не подозрительным. Сама действительность прозрева-лась как революционная. И революционная теория ощущала себя лишь вершиной, которую гнала перед собой самодвижущаяся катастрофа по законам обра­зования идеологии.

Эта материалистическая философия, закоснелая в диалектике, как все по-настоящему хорошие про­дукты XIX века, впервые стопроцентно познала ре­волюцию, какой та была прежде: революцию слева. Это и неудивительно, поскольку сама революция, лишь овладев современным пролетариатом, про­грызла путь к своей стопроцентной реальности. Ее законы были ранее сокрыты, теперь они открыты. Не тайные общества, сплоченные клятвой, но клас­сы, объединенные интересом, не угнетенные иде­алисты, движимые идеей свободы, но угнетенные классы, движимые своими интересами, служат на-

15

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

дежными линейными войсками революции слева. Они всегда являлись таковыми, но действовали в сумерках идеологии. И только когда окинешь взгля­дом прошлое с вершины революционной истории человечества, становится очевидным проницающий ее закон.

Лишь теперь революции равны по формату и ве­сомости другим всемирно-историческим движени­ям, великим переселениям народов, битвам народов, образованиям государств, экспансиям. Как во всех исторических решениях, которые действительно че­го-то стоят, реальность в них расщепляется на опре­деленную двойственность, между сторонами кото­рой не существует нейтралитета. Можно оставаться и нейтральным, но тогда это будет мелкой буржуаз­ностью, частной жизнью, бесхарактерным средним слоем, неисторическим придатком. Как бесспорны границы между борющимися классами, так и успех их столкновения выше всякого сомнения. Ибо одни являются представителями прошлого и извлекаю­щими из него выгоду, тогда как другие держат в сво­их руках будущее. Как вода в долину, в них стекает­ся эпоха и власть. Чем ужаснее они нищают, чем ра­дикальнее их существование обесчеловечивается и ввергается в судьбу быть ничем, кроме как классом, тем ближе надвигается антитеза их диктатуры. Они могут произнести смелое утверждение, которое явля­ется в то же время условием и лозунгом всякой под­линной революции: кто был никем, тот станет всем. Ибо как класс с радикальными оковами, как сосло­вие, над которым совершают не какую-то особен­ную несправедливость, но несправедливость абсо­лютную, они означают полную утрату человеческо­го: именно поэтому сами они могут победить только

16

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

через полное восстановление человеческого. В своей ситуации они представляют универсальное страда­ние, и потому в их эмансипации содержится универ­сальное освобождение от страданий. Они не являют­ся более частью буржуазного общества, но представ­ляют собой его смерть и его будущее.

Но в противоположность им, с другой стороны свершения, находится другой класс: воплощение всеобщей преграды, камень всеобщего преткнове­ния. И этот класс — то же не часть, а целое; одна­ко это целое несправедливо узурпированной власти, целое прошлого, целое в своем отрицании.

Во всякой подлинной революции действитель­ность такого рода сосредоточивается в двух полно­ценных противниках, в двух целостностях с проти­воположными знаками; и лишь там, где существу­ет такой дуализм не на жизнь, а на смерть, там есть подлинная революция. Особому сословию довелось стать представителем прав и притязаний самого об­щества, ему суждено было стать сословием освобож­дения par excellence. Другому сословию было сужде­но стать явным сословием порабощения и социально­го преступления. Только тогда социальное движение первого обладает самоощущением, ударной силой и метафизическим значением подлинной революции. Повсюду, где в мировой истории народ будущего вы­ступает против сил прошлого, свершение заостряет­ся столь по-гегелевски аристократично, с таким ди­алектическим рвением перемалывая прослойки и отвергая промежуточные решения. Там, где рево­люции имеют значение, они несут в себе этот драма­тический закон, который превращает часть в целое, а особенный интерес — в универсальное дело. Бур­жуазия против аристократии и духовенства, проле-

17

тариат против буржуазии, — это не локальные мя­тежи, в которых торгуются за политические инди­видуальные права или доли участия в прибавочной стоимости; но это — всемирно-исторические ситуа­ции, которые достигли последнего диалектического выражения, созревшие преобразования общества в новый принцип.

Конечно, сугубым мифом является то, что сословие фабричных рабочих, поскольку оно было в XIX веке самым бесправным и первым в нищете, представля­ло страдание мира, а буржуазия, поскольку она об­ладает средствами производства, представляла грех мира. Это величественный род хилиазма — верить, что стоит лишь разорвать оковы этого классового со­отношения, чтобы после интермедии, продолжав-щейся пару тысячелетий, вновь открыть историю человеческой свободы.

Но грубая реальность современных классовых битв и ее материалистическое истолкование в любом случае внесли окончательную ясность в этот вопрос: как делаются революции, как выглядят революци­онеры — не где-нибудь, где надвигается кризис, но там, где революционизированы основы обществен­ного порядка.

Революция старомодна или в крайнем случае она — прелюдия к чему-то иному, в которой еще не задействованы кадровые войска — там, где она ра­ботает с адскими машинами, с тайными организаци­ями, с индивидуальными покушениями. Ни гильоти­ны, ни ручные гранаты, ни даже разбитые оконные стекла не присущи ее идее. Насилие — это только ее облачение: при серьезном обороте дел она может рядиться в легальный переворот, в давление масс, в силу избирательного бюллетеня.

18

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

Но ее воплощенная суть — одна и та же во всех формах проявления. Под покровом и в формах су­ществующего общества образовались элементы но­вого общества. Все, что современный порядок о се­бе самом говорит, мыслит, знает, стало ложным. Он лжет, когда открывает рот, — лжет так органически, что ему не нужно искажать истину, поскольку обман слит с его словами. Даже еще больше: все, чем яв­ляется существующий порядок, стало ложным. Что­бы лгать, ему вовсе не нужно открывать рот или раз­мышлять. Его основы не являются несущими, они лишь притворяются таковыми. Его право не значи­мо, оно только функционирует. Его ежедневная рабо­та — это деятельная серьезность законченных безум­цев: все единичное чрезвычайно важно, но Целое — это бессмыслица, и страх в глубине души знает, что это бессмыслица. Что существуют эти классы и что они так относятся друг к другу, что власть имущие обладают властью и что официальные штурвалы, ес­ли вертеть их предусмотренным образом, будут ве­сти корабль, что дело в этих позициях и все стре­мится к этим решениям, — хотя все это пока еще со­ставляет современность, но оно уже целиком полое; несмотря на то, что в это все еще верят, оно давно уже не истинно.

В таком положении, которое созрело для перево­рота, нужно очень точно вслушиваться, чтобы среди многих противодействующих голосов и сил опознать поистине революционные силы. Сначала это чест­ные критики своей культуры, патетические обвини­тели эпохи, глашатаи героического переворота, про­поведники в пустыне цивилизации. От их чутких и независимых душ не остается скрытым обман, кото­рым занимается современность. Они ощущают его,

19

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

даже если внешне все еще идет хорошо. Поскольку они не втянуты в суету, но неподкупно живут в гор­ных высях, они обладают необходимой дистанцией. Поскольку они воспитали свой дух на старых, более могущественных способах рассмотрения мира и че­ловека, они обладают великим мерилом. Понимание в союзе с совестью действительно способно оторвать­ся от их эпохи, и насколько мощно они говорят ей правду, это теперь вопрос моральной силы.

Но для более глубокого взгляда эти вероотступни­ки все еще принадлежат к церкви, от которой отре­каются. Они попадают под собственные обвинения, и если они вполне суверенны, они знают это. Их Нет укоренено не где-нибудь, а в эпохе, к которой оно об­ращено. Они принадлежат ей, как критика театру.

Ибо самым честным показанием должника в су­де под присягой всегда свидетельствуют только бан­кротство. Тем, что у современности констатируется отсутствие нормы, ее нельзя изменить. Касаясь сна мира, мы еще не делаем истории. Критика умов и совести, даже если в них заключена вся кровь серд­ца, — это еще не революция. Революция начинает­ся лишь там, где критика становится плотью и кро­вью: где в скорлупе современности прорастает во­площенное и взрывное зерно; где узел завязывается в недрах самой реальности; где свободные силы, ко­торые не поглощены современностью, не только до­бросовестно выносят приговор времени, но в сво­ем бытии репрезентируют историческое изменение эпохи.

Лишь тогда происходит нечто большее, чем мо­ральная reservatio mentis⁵, и большее, чем военный

⁶ Мысленная отговорка (лат.).

20

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

поход на службе истины. Лишь тогда критика вы­ходит за рамки позиции своего объекта. Лишь тог­да просит слова такая сила, о которой справедливо утверждение, что она одновременно ничто и все: ни­что в сегодняшней системе, — все, а именно будущее в настоящем, в субстанции эпохи.

Если принять за основу это взыскательное поня­тие революции, революция становится белой воро­ной среди имеющихся мыслей; но белой вороной она становится и среди реальных движений общества. И из общественных движений истории лишь со­всем немногие (сколько бы их ни считали революци­ей) являются революцией. Как такт не делает музы­ку (это может быть и добрая работающая мельница), так и скопление людей, решительное представитель­ство ущемленных интересов или пробуждение угне­тенного общественного класса не делает революции: это может быть и храбрая борьба за незаконно ото­бранные права.

Заинтересованными сторонами в обществе явля­ются, в конечном счете, все, как в природе все име­ет вес и заполняет пространство. Где интересы на­талкиваются на контр-интересы, начинается давле­ние, а если сопротивление не уступает, завязывается борьба. Еще никогда господствующий класс добро­вольно не раздавал бедным одеяние господства. Лишь единицы являются святыми. Сословия не сми­ряются. Классы не ведают великодушия. Однако в угнетенных неумолимо растет сознание их угнетен­ности, в необходимых — осознание их незаменимо­сти, в массах — сознание их власти. Так всякое об­щество представляет собой борьбу классов, открыто или тайно, хронически или в острой форме. Классо­вую борьбу можно и нужно не сеять, ее только пожи-

21

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

нают. Общественный строй должен быть уже очень взболтанным и обточенным, если в нем все должно отстояться, стать уравновешенным, упорядоченным. Юные сословные порядки иногда совершают чудеса, которые заключаются в нахождении формулы зем­ной справедливости, каковая некоторое время убеж­дает. Совсем старые цивилизации, может быть, со­вершают чудо еще раз: когда все силы изношены, все компромиссы заключены, все утопии обессиле­ны, все противоборствующие интересы могут соеди­ниться в зрелом покое среднего положения. Но меж­ду тем, на протяжении всей истории, общественные интересы напоминают твердые тела, которые воз­действуют друг на друга точно по мере их массы и живой силы. Положения равновесия являются мгно­венной конфигурацией. Удар тормозится только кон­трударом. Общественная борьба может успокоиться, но не прекратиться. Если она успокоится как откры­тое действие, то продолжится как перегруппировка сил, как позиционная война, как парламентские пе­реговоры или как покорность эпохе.

В этих всегда продолжающихся общественных движениях решается (скорее: в них давно решено), происходит ли революция или нет: ниспровергается ли нечто или нечто упорядочивается. Маркс охарак­теризовал стиль, с которым в его эпоху в Германии боролись на социальной почве, как скромный эго­изм. «Скромный эгоизм» — блестящее выражение для всего, что является общественным движением, но не революцией. Само собой разумеется, мы охва­чены нашим эгоизмом. А у кого его нет? Не плохи ли у нас дела? Не относятся ли к нам несправедливо? Не стремимся ли мы на волю? И разве мы не моло­ды? Но ведь мы так скромны. Мы лишь хотим, что-

22

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

бы нам лучше жилось. Чтобы с нами поступали по справедливости. Мы лишь хотим углубиться в себя. Мы лишь хотим стать старше.

Если задать вопрос, сколько из общественных дви­жений не построены точно по этой формуле, — оста­нется немного. При этом речь идет не о волнении, не о пыли, которая кружится вихрем, и даже не о до­броте хорошего права, за которое боролись. Даже са­мый скромный эгоизм может стать в высшей сте­пени неприятным. Что он может быть совершенно справедливым, — об этом уже было сказано. Решаю­щим является единственно то, за что ведется борьба: за обновление Целого или за собственное место в во­довороте системы. Решающим является только при­тязание, — не столько требование революционеров к другим, сколько требование к себе. Решающим явля­ется только вопрос: мельница или музыка.

Впрочем, не надо недооценивать ни ударную си­лу скромного эгоизма, ни его роль в истории чело­вечества. В этих движениях все общество сдвига­ется вновь и вновь, в зависимости от нажима дей­ствующих сил. В них невыносимые напряжения нейтрализуются в устойчивые положения вещей. Слои общества, растирающие до крови себя и дру­гих, включаются в установленный порядок и тем са­мым становятся позитивными. Вверху светит солн­це, — это знает любой ребенок. Что это действитель­но солнце, которое светит там вверху, — не подлежит сомнению. Итак, речь идет лишь о том, чтобы про­тиснуться, пробраться. Тогда душенька будет до­вольна. Тогда система вновь в порядке. Тогда завое­вано место под солнцем.

На деле история справедливости в огромной ча­сти определялась этим почтенным бойцом, скром-

23

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

ным эгоизмом. Где было бы человечество, если бы надежный механизм классовой борьбы вновь и вновь не впрягал рабов в триумфальную колесницу свободы? То, что мы именуем сегодня человечнос­тью, свободой, равенством, правом, моралью, спра­ведливостью, представляет собой блестящий про­дукт этих никогда не устающих, в течение длитель­ного времени всегда победоносных, после каждого разряжения вновь заряжающихся сил потрясения. Итак, ни слова против заинтересованных лиц и по­борников социального прогресса. Из чего следова­ло бы строиться обществу, которое ведь является не разумным существом, а констелляцией сил, как не из вписывающихся в него интересов? Но револю­ция вовсе не является всем этим. Кто был «никем», не становится здесь «всем». Здесь человечество в своем современном бедственном положении не вы­нашивает будущее Целого. Здесь не рождается но­вый принцип истории. Но в случае революции все совершенно не так.

Стоит предложить настоящим революционерам прекраснейшее место под солнцем сегодняшнего дня, как они скажут: нет, спасибо, лучше мы оста­немся при своем отрицании. Они непримиримы. Они не дадут включить себя в порядок. Они не придают большого значения гражданским правам господству­ющей системы. Ибо настоящие революционеры зна­ют, что их негативность является неисчерпаемым ис­точником энергии. И они стремятся наверх; но толь­ко так, что ликвидируют верх, исходя из которого их низ находится внизу. И они чувствуют себя вовне, но говорят: ну и слава Богу. И они стремятся внутрь: но поистине не в существующий порядок, но к дей­ствию, изменяющему этот порядок. У них тоже есть

24

РЕВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

интерес. Но их интерес тождественен будущему Це­лого, хотя это и не их заслуга.

Если история породила такое положение, то не су­ществует апелляции к частному лицу, ни к его скром­ности, ни к его эгоизму. Ибо тогда лицо уже не явля­ется частным, оно целиком стало носителем нового исторического принципа: целиком сословием, цели­ком классом, целиком народом, целиком тем фрон­том, который участвует в революции. Тогда эпоха разорвана на Да и Нет, современность расщеплена на конкретное прошлое и конкретное будущее, обще­ство из множества благопристойных интересов стало полем битвы двух миров. Только там, где социаль­ная материя обладает такой структурой, физика об­щества должна говорить о революции. Революция — это рождение нового принципа в истории общества. Революционеры — это те люди, которые являются этим новым принципом, прежде чем он становится исторической реальностью.