Во имя Христа: Начинаются положения салического закона

«Издавшие салический закон:

Визогаст, Арегаст, Салогаст, Виндогаст, в Бодгаме, Салегаме и Виндгаме...»

Из этого предисловия, из слов: antiqua, vetustior, вставленных в текст, и из некоторых других подобных указаний заключили: 1) что салический закон был издан прежде вторжения, по ту сторону Рейна, на языке франков; 2) что манускрипт, со вставкой германских слов, древнее всех других и содержит в себе все остатки первоначального текста.

По мнению Виарда, текст со вставкой германских слов, по крайней мере, в тех списках, которые мы имеем, не древнее другого; даже можно было бы полагать, что он новее. Две главы особенно, как кажется, указывают на это: 1) глава LXI, озаглавленная de Chrenecruda^[175], и говорящая об уступке имущества, находится, равным образом, в обоих текстах; но чисто латинский текст излагает ее как постановление, имеющее силу, тогда как текст с глоссами прибавляет: «В настоящее время это уже не имеет действия»; 2) в главе LVIII, § 1-й, текст с глоссою говорит: «По древнему закону, кто выроет или ограбит тело, уже погребенное, будет изгнан» и т. д. Этот закон, названный здесь древним, находится в чисто латинском тексте без всякого замечания.

Нельзя было бы отвергать, что эти два места текста с глоссами указывают, по-видимому, на более позднее время.

От такого сравнения текстов Виард переходит к исследованию предисловий и указывает в нем неправдоподобие и противоречия. Большая часть манускриптов вовсе не имеет предисловий: в тех же, в которых есть предисловия, они весьма различны. Даже то, которое мы прочли, составлено из бессвязных частей; другое, начиная со слов: «Составители законов» и т. д., буквально переписано в сочинении Исидора Севильского, писателя VII в.: «Рассуждение об этимологиях и корнях»; третье, начиная словами: «Теодорих король франков» и т. д., равным образом, находится в начале манускрипта баварского закона. Имена первых издателей закона салических франков не одинаковы в предисловии и в самом тексте закона. Из этих и многих других обстоятельств Виард заключил, что эти предисловия суть не что иное, как письменные приложения, помещенные в начале текста переписчиками, которые собрали, каждый по- своему, слухи, ходившие в народе, и потому не следует придавать им действительного значения.

Впрочем, ни один из древних документов, ни один из первых летописцев, рассказывавших подробно историю франков, ни Григорий Турский, ни Фредегарий, например, не говорят об издании их законов. Надо спуститься к VIII в., чтобы найти место, которое упоминало бы о том, и только в одной из хроник этого времени, наиболее запутанных и лживых, а именно: Gesta francorum, можно читать:

«После битвы, данной императором Ва- лентинианом, в которой пал их предводитель, Приам, франки оставили Сикамбрию и водворились в областях Германии, в крайних пределах течения реки Рейна...

На этом-то месте основываются все предисловия, надписи и рассказы, помеченные в начале манускриптов; они не имеют иных гарантий и не заслуживают никакой веры.

Устранив таким образом косвенные документы, на которые опирается обыкновенно мнение о глубокой давности и чисто германском происхождении закона, Виард прямо приступает к вопросу, и полагает: во-первых, что салический закон издан в первый раз на левом берегу Рейна, в Бельгии, в местности, расположенной между Арденским лесом, рекою Маасом, Лис и Шельдою, в стране, где водворилось и долго господствовало племя салических франков, которые преимущественно управлялись по этому закону, и от которых он получил свое имя; во-вторых, что ни в одном из текстов, существующих в настоящее время, он не восходит, по-видимому, выше VII в.; наконец, в-третьих, что он был издан только на латинском языке. Это признано справедливым и для всех других варварских законов для рипуарского, баварского, алеманнского, и ничто не указывает на то, чтобы салический закон был исключением. Впрочем, на германских диалектах ничего не писалось прежде царствования Карла Великого, и Готфрид Вейссембургский, переводчик Евангелия, называет, еще в IX в., франкский язык linguan indisciplinabilem.

Таковы общие результаты ученого труда Виарда; вообще, я считаю их основательными; он даже слишком мало давал веса тем доказательствам, которые, по моему мнению, сильнее большей части доказательств, развиваемых им с таким остроумием, то есть самому содержанию салического закона и фактам, которые ясно раскрываются в нем. Мне кажется, из постановлений, идей, духа этого закона очевидно, что он принадлежит к той эпохе, когда франки уже долго находились среди римского населения; он беспрерывно упоминает о римлянах, и не упоминает о них как о жителях, рассеянных там и сям по территории, но как о народонаселении многочисленном, трудолюбивом, земледельческом, уже низведенном, по крайней мере, большею частью, до положения колонов.

Отсюда следует также, что христианство в то время утвердилось между франками не недавно, что оно занимает уже в обществе и умах обширное место; в нем часто поднимается вопрос о церквях, епископах, диаконах, клериках: нельзя не признать во многих статьях влияния религии на нравственные понятия и перемену, уже внесенную ею в варварские нравы. Одним словом, доказательства внутренние, почерпнутые из самого закона, как мне кажется, приводят к заключению в пользу системы, поддерживаемой Виардом.

Я думаю, однако, что предания, которые, сквозь множество противоречий и басен, все еще проявляются в предисловиях и эпилогах, прибавленных к закону, имеют более важности и заслуживают более внимания, чем то обыкновенно им оказывается. Они обнаруживают, что с VIII в. было распространено мнение, народное воспоминание о том, что обычаи салических франков были издавна собраны, еще ранее принятия христианства, на местности с более германским характером, чем та, которую они тогда занимали. Как бы ни были малодостоверны, как бы ни были испорчены памятники, в которых изложены эти предания, они доказывают по крайней мере их существование. Из этого не следует опять заключать, что салический закон в том виде, в каком мы его имеем, относится к весьма отдаленному времени, ни что он издан так, как рассказывается о том, ни даже что он был написан когда-либо на германском языке, но что он связан с обычаями, собранными, передававшимися из рода в род, когда франки жили у устья Рейна, измененными, распространенными, объясненными, изданными в форме закона, в несколько приемов, начиная с того времени и до конца VIII в. Вот, я полагаю, основательный результат, к которому должно привести такое рассмотрение.

Но прежде, чем мы оставим сочинение Виарда, остановим наше внимание еще на двух идеях, которые оно развивает, и которые, как я полагаю, заключают в себе большую долю истины. Салический закон, по его мнению, вовсе не закон в собственном смысле этого слова, то есть не кодекс; он не был издан и обнародован законной, официальной властью, будет ли то король, или же собрание всего народа, или только одних вельмож. В нем можно видеть одно простое исчисление обычаев и судебных решений, сборник, сделанный каким-нибудь судьею, варварским клериком, сборник, подобный Зерцалу саксов, Зерцалу швабов, и многим другим древним памятникам германского законодательства, которые, очевидно, имеют не другой характер. Виард основывает это предположение на примере многих других народов, стоящих на той самой степени цивилизации, и на довольно значительном количестве других остроумных доводов. От него ускользнул один, может быть, самый решительный; это - текст самого закона салического. В нем читается:

«Если кто ограбит мертвого, прежде чем зарыли тело в землю, тот будет присужден заплатить 1800 денариев (что составляет 45 сол.); и по другому решению (in alia sententia) 2500 денариев (что составляет 62 сол. с половиною)»^[176].

Очевидно, здесь не законодательный текст, ибо он содержит для одного и того же преступления два различных наказания, и слова по другому решению - именно такие, как могут встретиться в юридическом языке какого-нибудь сборника приговоров.

Виард думает, кроме того, - и это только подтвердило бы вышеизложенное мнение,- что салический закон заключает не все законодательство, не все право салических франков. В самом деле, в памятниках IX, X и XI вв. встречаются известные случаи, которые отмечены, как разрешенные secundum legem salicam (по салическому закону), и о которых текст этого закона не делает никакого упоминовения. Известные формы брака, известные правила обручения прямо определены secundum legem salicam, и между тем нигде в нем не встречаются. Отсюда можно заключить, что многие из обычаев салических франков никогда не были записаны и не вошли в состав текста, который мы теперь имеем. Вот сколько можно привести подробностей, а я опустил их еще гораздо более; я хотел представить не что иное, как один результат споров, которых предметом была только история салического закона. Именно потому спорили, что не отдавали себе отчета, не заботливо исследовали происхождение и видоизменения этого закона, и потому-то так странно ошибались в его сущности. Теперь мы приступим к исследованию самого законодательства и постараемся внести и туда более точную критику, ибо и в этом отношении впадали удивительным образом в заблуждение и декламацию.

Оба текста не равных размеров. Текст со вставками германских слов заключает 80 глав и 420 статей или параграфов; чисто латинский текст имеет только 70, 71, 72 главы, в различных манускриптах, и 406, 407, 408 статей. Вольфенбюттельский манускрипт, впрочем, действительно весьма перепутанный, имеет их даже больше.

При первом взгляде нельзя не удивиться отсутствию всякого порядка в этом законе. Он говорит обо всем: о политическом праве, о праве гражданском, о праве уголовном, о судопроизводстве гражданском, о судопроизводстве уголовном, о сельской полиции, и все это перемешано, без всякого различия и классификации. Если бы переписать статьи наших разных сводов законов, каждую отдельно, и, перемешав их в урне, вынимать их оттуда одну за другой, то порядок, который установил бы случай в их содержании и расположении, ничем не отличался бы от расположения салического закона.

Всматриваясь ближе в содержание этого закона, видишь, что в сущности это уголовный закон, что уголовное право занимает в нем первое место, почти даже все место. Политическое право является там только косвенно, в намеках на учреждения и на явления, которые рассматриваются, как уже утвержденные, и которые закон не имеет целью ни утверждать, ни даже высказать. Что касается гражданского права, то оно заключает некоторые более точные распоряжения, существенно обязательные и вставленные с намерением. То же самое и в гражданском судопроизводстве. В отношении судопроизводства уголовного салический закон предполагает почти все уже известным, установленным; он только пополняет некоторые пробелы, уясняет в известных случаях обязанности судей, свидетелей и проч.; здесь господствует карательный элемент; он очевидно имеет целью подавить преступления и устрашить наказаниями. Это уголовный кодекс: в нем считается 343 статьи уголовные и только 65 по всем другим предметам.

Таков характер всех рождающихся законодательств; уголовными законами народы делают первый явный шаг, первый письменный шаг, если я могу так сказать, к выходу из варварского состояния. Они вовсе не думают писать политическое право: власти, которые управляют, формы их действия, все это - факты известные, всеми признанные.

Это не такое время, когда рассуждают о конституциях. Равным образом гражданское право существует как факт; соглашения людей и отношения их между собою предоставлены правилам врожденной справедливости, или же они совершаются по известным началам, известным формулам, общепринятым; законное определение этой

части права приходит вместе с дальнейшим развитием общественного состояния. То в религиозной форме, то в форме чисто светской, уголовное право является первым в законодательном развитии народов; их первое стремление к улучшению гражданской жизни состоит в том, чтобы наперед противопоставить преграды, наперед объявить наказания за необузданность личной свободы. Салический закон принадлежит именно к такой эпохе истории нашего общества.

Для того, чтобы узнать его точнее, чтобы освободиться от тех шатких положений и рассуждений, предметом которых он был, постараемся рассмотреть его: 1) при исчислении и определении преступлений, 2) в применении наказаний и 3) в уголовном судопроизводстве. Вот три существенных элемента всякого уголовного законодательства.

I. Предусмотренные салическим законом преступления почти все подводятся под два главных класса: кража и насилие против лиц. Из 343 статей уголовного права 150 относятся к случаям воровства, и в том числе 74 статьи предвидят и наказывают кражу животных, а именно: 20 - кражу свиней; 16 - лошадей; 13 - буйволов, быков и коров; 7 - овец и коз; 4 - собак; 7 - птиц и 7 - пчел. Закон входит по этому предмету в самые мелочные подробности; преступления и наказания разнообразятся, смотря по возрасту, полу, числу украденных животных, месту и времени кражи и прочее. Случаи насилия против лиц занимают 113 статей, из которых 30 по одному только делу увечья, которое также предвидится во всем своем разнообразии; 24 по насилию против женщин и т. д.

Я не стану много распространяться в этом исчислении преступлений: в них явно выражается двойной характер законодательства. Во-первых, оно принадлежит малоразвитому, несложному обществу. Откройте уголовные кодексы прошлых эпох: роды преступлений в них гораздо разнообразнее; и в каждом роде классификация отдельных случаев гораздо менее подробна; в одно и то же время замечаешь и более разнообразные факты, и более общие идеи. Здесь только те преступления, которые должны возникать при первом сближении людей между собой, как бы просты ни были их отношения, как бы ни была однообразна их жизнь. Во-вторых, оно также ясно обнаруживает весьма глубокое и необузданное общество, в котором беспорядок в личной воле и личных силах доходит до крайней степени, в котором никакая общественная власть не предупреждает их необузданности, в котором безопасность лица и собственности ежеминутно стоят на краю погибели. Такое отсутствие всякого стремления обобщить частные случаи, привести преступления к их простому и общему характеру свидетельствует в то же время о малом интеллектуальном развитии и о торопливости законодателя. Он ничего не соображает; он находится под влиянием безотлагательной необходимости; он берет, так сказать, на месте преступления каждое действие, каждый случай воровства, насилия, чтобы тут же определить ему наказание. Будучи сам груб, он борется с людьми грубыми и умеет одно только - вносить новую статью закона при каждом случае, когда только совершается преступление, хотя бы оно было мало отлично от тех, которые были уже указаны.

II. От преступлений перейдем к наказаниям и посмотрим, каков характер салического законодательства в этом отношении. При первом взгляде мы будем поражены его мягкостью. Это законодательство, которое в случаях преступления раскрывает столь необузданные нравы, вовсе не заключает в себе суровых наказаний: и не только оно несурово, но даже имеет, по-видимому, к личности и свободе людей особенное уважение, хотя только тогда, когда дело идет о людях свободных; если же дело коснется рабов или даже колонов, в закодательстве снова появляется зверская жестокость; оно изобилует пытками и смертными казнями; в отношении же свободных людей, франков и даже римлян законодательство крайне умеренно. Встречается только несколько случаев смертной казни, от которой, впрочем, все же можно откупиться: нет ни телесных наказаний, ни тюремных заключений. Говоря справедливо, единственная пеня, внесенная в салический закон, есть вира;

Wehrgeld Widrigeld^[177], то есть известная сумма, которую виновный обязан заплатить обиженному или его семейству. С Wehrgeld соединяется довольно часто то, что германские законы называют fred^[178] - сумма, платимая королю или магистрату как вознаграждение за нарушение общественного спокойствия. Этим ограничивается карательная система закона.

Вира есть первый шаг уголовного законодательства за пределы порядка, основанного на личном мщении. Право, на которое опирается эта пеня, право, которое лежит в основе салического закона и всех законов варваров, есть право каждого человека самому творить суд и расправу, самому мстить за себя силою; это - война между обидчиком и обиженным. Вира есть попытка заменить войну порядком, основанным на законе; она есть способ, предоставляемый обидчику избавиться, заплатив известную сумму, от мести обиженного; она налагает на обиженного обязанность отказаться от употребления силы.

Не думайте, однако же, чтобы вира уже при своем происхождении приносила такие результаты; обиженный долго еще сохранял право выбора между вирою и войною, право отказываться от Wehrgeld и прибегать к личной мести. Хроники и всех родов документы решительно не дозволяют в том сомневаться. Я готов допустить, что в VIII в. вира окончательно стала обязательной, и что отказ довольствоваться ею считался тогда насилием, а не правом, но можно сказать положительно, что не всегда было так, и в начале вира была только попыткой, довольно малодействительной, положить конец беспорядочной борьбе личных сил, чем-то вроде установленного законом вознаграждения со стороны обидчика обиженному.

В Германии, и особенно в последнее время, сложилось по этому поводу крайне высокое понятие о варварах. Люди, обладающие редкими познаниями и умом, были поражены не только их уважением к личности и свободе человека, которое обнаруживается в таком роде пени, но и многими другими чертами, которые, как им казалось, можно открыть в нем. Я остановлюсь только на одном обстоятельстве.

Если рассматривать дело с возвышенной и моральной точки зрения, то, говорят они, каков радикальный недостаток новейших уголовных законодательств? Они разят, они наказывают, не заботясь о том, принимает ли виновный наказание или нет, признает ли он свой проступок, сообразуется ли воля его с волей закона или нет; они действуют единственно путем принуждения; правосудие нисколько не заботится о том, чтобы предстать пред тем, кого оно касается, в каком-либо другом виде, а не в виде силы.

Вира имеет, так сказать, карательную физиономию, но совершенно отличную; она предполагает и требует признания в преступлении со стороны обидчика; она есть с его стороны свободный акт. Он может отказать в ней и подвергнуться опасностям личной мести обиженного; когда же он подчиняется ей, он признает себя виновным и предлагает вознаграждение за преступление. С другой стороны, обиженный, принимая виру, примиряется с обидчиком; он торжественно обещает забвение, прекращение мести; так что вира, как пеня, имеет гораздо более нравственный характер, чем наказания, определяемые более учеными законодательствами; она свидетельствует о глубоком чувстве нравственности и свободы.

Говоря так, я излагаю, только в более сжатых чертах, идеи некоторых новейших германских писателей, и в числе их одного молодого человека, недавно умершего, к глубокому сожалению науки, г-на Рогге, который развил эти идеи в своем опыте: «О судебной системе германцев» (издано в Галле, в 1820 г.). Помимо многих замечательных взглядов и некоторых, основанных на вероятности, объяснений древнего общественного быта германцев, я полагаю, в этой системе есть общий недосмотр и важный недостаток в понимании человека и варварского общества.

Источник заблуждения, если я не ошибаюсь, состоит в весьма ложной идее, ко-

Людовик Благочестивый (в центре). Миниатюра X в.

Париж. Национальная библиотека

торую часто составляли себе о свободе, встречающейся, по-видимому, в первом возрасте народов. Нет сомнения, что в эту эпоху свобода отдельных лиц была действительно велика. С одной стороны, между первобытными людьми встречается неравенство, не слишком различествующее и не слишком глубокое; неравенство, вытекающее из богатства, древности рода, в те времена не могло еще развиться сильно и производило только весьма преходящие следствия. С другой стороны, у варваров совершенно нет, или почти совершенно, общественной силы, способной сдержать или подавить волю отдельных лиц. Поэтому люди не управляются твердо ни другими людьми, ни обществом. Их свобода фактическая: каждый делает почти все, что хочет, сообразно с собственной силой, на свой риск и страх. Я говорю: сообразно с собственной силой; в ту эпоху такое существование свободных лиц на самом деле было только борьбой сил, то есть войной между отдельными лицами и семействами, борьбой постоянной, изменчивой, жестокой, варварской, как и самые лица, которые ее вели.

Но это еще не общество; оно, однако, не замедлило сделаться заметным уже и в

варварскую эпоху; со всех сторон являются всевозможные усилия выйти из хаотического состояния и вступить на путь общественного порядка. Яд всюду ищет себе противоядия. Так того требует та таинственная жизнь, та скрытая сила, которая управляет судьбами человеческого ума.

В настоящем случае обыкновенно являются два противоядия: 1) между людьми обнаруживается неравенство; одни становятся богатыми, другие - бедными; одни - благородного, другие - темного происхождения; одни патроны, другие клиенты; одни господа, другие рабы; 2) развивается общественная власть, возникает собирательная сила, которая, во имя общества и его интересов, провозглашает и применяет известные законы.

Таким образом рождаются, с одной стороны, аристократия, с другой - правительство, то есть два способа подавления воли индивидуальных лиц, два средства подчинять многих людей иной воле; отличной от их собственной.

Но, в свою очередь, само противоядие опять делается ядом; аристократия давит, общественная власть давит; давление влечет за собой новый беспорядок, отличный от первого, но, тем не менее, глубокий и невыносимый. Однако в недрах общественной жизни, вследствие одной продолжительности ее существования и при содействии множества влияний, развиваются, выясняются, усовершенствуются отдельные личности, единственно реальные существа; их ум уже не так узок, и воля их не так беспорядочна; они замечают, что они легко могли бы жить в мире и без такого громадного неравенства и общественной власти, то есть, что общество легко могло бы существовать, не платя за то так дорого своей свободой. Тогда как прежде обнаруживалось усилие создать общественную власть и вызвать неравенство между людьми, теперь начиналось стремление к противоположной цели, к ограничению правительства и аристократии; то есть общество стремилось к состоянию, которое, внешне по крайней мере, и рассматриваемое только с этой стороны, походит на то, в котором оно находилось в первый возраст своей общественной жизни при свободном развитии личной воли, на то положение, в котором человек делает, что хочет на свой риск и страх.

Если я ясно выразил свою мысль, то понятно теперь, в чем заключается важная ошибка поклонников варварского быта; пораженные в нем, с одной стороны, незначительностью развития или общественной власти, или неравенства между людьми, с другой стороны - обширностью личной свободы, которая там встречается, они заключили из того, что то общество, несмотря на грубость своих форм, в сущности, находилось в своем нормальном состоянии, под властью законных начал; наконец, говорят они, оно было столь совершенно, что и после периода самого блестящего прогресса все, видимо, стремилось возвратиться к древнему быту. Они забыли только одно: они не позаботились сравнить самих людей этих двух эпох общественной жизни; они забыли, что, в первую эпоху, грубые, невежественные, жестокие, управляемые страстью, всегда готовые прибегать к силе, люди были неспособны жить в мире по разуму и справедливости, то есть жить в обществе без внешней силы, которая бы принуждала их к тому. Прогресс общества состоит прежде всего в том, что человек преобразуется, делается способным к свободе, то есть способным управлять самим собою по началам разума. Если свобода погибла при самом вступлении человека на общественное поприще, то это потому, что сам человек был неспособен сохранять ее при своем движении вперед; пусть он снова овладеет и все более и более пользуется ею; это - цель, это совершенствование общества; но отнюдь не таково было первоначальное состояние, условия варварской жизни. В ней свобода была не что иное, как господство силы, то есть разрушение или, скорее, отсутствие общества. Вот что вводило в обман столь многих ученых относительно характера варварских законодательств и в особенности того, которым мы занимаемся. Они видели там главные внешние условия свободы и перенесли на них чувства, идеи и людей другого общественного возраста. Та теория виры, которую я только что изложил, не имеет другого источника: несообразность в ней очевидна; вместо того, чтобы придавать этому роду наказания столько нравственной цены, должно смотреть на него только как на первый шаг к тому, чтобы выйти за пределы вечной войны и варварской борьбы материальных сил.

III. Что касается уголовного судопроизводства, способа преследования и суда преступлений, то салическое законодательство весьма неполно и почти умалчивает об этом предмете; оно рассматривает судебные учреждения как факт, и не говорит ни о трибуналах, ни о судьях, ни о формах судебного исследования. По временам встречаются постановления о вызове и явке в суд, об обязанности свидетелей и судей, об испытании горячей водой и проч.; но все это несколько случайных распоряжений: для того же, чтобы пополнить их, чтобы построить систему учреждений и обычаев, с которыми они были связаны, следовало бы отложить текст совершенно в сторону и даже все то, что составляет предмет законодательства. Из сведений, которые заключены в законодательстве относительно уголовного судопроизводства, я остановлюсь только на двух пунктах: на различии факта и права, и на свидетелях или conjuratores (присяжные).

Когда обидчик по вызову обиженного, явился в mallum, то есть в собрание свободных людей, перед судьями, какими бы то ни было, графами (comes), рахимбургами или ариманами и проч., призванными произвести приговор, их задача состояла в том, чтоб заявить то, что постановлял закон относительно предложенного дела: перед ними не должны были происходить прения об истинности или ложности дела; им представлялись условия, по которым должен был разрешиться тот первый пункт; потом сообразно с законом, которому были подчинены обе тяжущиеся стороны, судьи обязаны были определить количество виры и все подробности наказания. Что касается до постановления самого дела, то оно определялось перед судьями различными способами, посредством Божиего суда, испытания горячей водой, поединка и пр., иногда показания свидетелей, чаще же всего клятвой свидетелей (conjuratores).

Обвиненный являлся в сопровождении известного числа людей, своих родственников, соседей, друзей, шести, восьми, девяти, двенадцати, пятидесяти, семидесяти двух, даже ста, в известных случаях, и эти лица должны были присягать, что он не сделал того, в чем его обвиняют. В некоторых случаях и обиженный имел также своих свидетелей. При этом не было ни допроса, ни разбора показаний, ни исследования дела в собственном смысле этого слова; conjuratores просто подтверждали под присягой истинность того, что утверждал обиженный, или того, что отрицал обвиненный. В этом-то и состояло самое главное средство постановить дело, общая система законодательства варваров; conjuratores гораздо реже упоминаются в законе салических франков, чем в других законодательствах варваров, например, у франков рипу- арских: нет сомнения, однако же, что они и у салических франков равно были в употреблении и составляли основу уголовного судопроизводства.

Эта система, как и система виры, служила предметом большого удивления для многих ученых; они видели в ней два редких достоинства: могущество связей семейства, дружбы, соседства и доверие закона к правдивости человека. «Германцы,- говорит Рогге,- никогда не чувствовали потребности в настоящей системе доказательств. Все, что может быть странным в этом утверждении, тотчас же исчезнет само собою, когда кто проникнется, подобно мне, полною верою в благородный характер и, что выше всего, в безграничную правдивость наших предков»^[179].

Было бы забавно перейти от этой фразы к чтению Григория Турского, «Песни о Нибелунгах», и всех памятников, поэтических и исторических, заключавших в себе описание древних германских нравов: хитрость, обман, отсутствие честности являются в них на каждом шагу, то в самой утонченной форме, то с самой глубокой дерзостью. Подумает ли кто, что германцы были иными пред судом, чем в жизни, и что про- токолы их процессов - если только существовали тогда протоколы - изобличили бы во лжи историков? Я не хочу делать германцам особенного упрека за эти пороки; это - пороки варварских народов во все эпохи, под всеми широтами; о том свидетельствуют американские предания точно так же, как и европейские, «Илиада», как и «Песнь о Нибелунгах». Я далек и от того, чтобы отрицать ту врожденную нравственность человека, которая не оставляет его никогда, ни в каком положении, ни в каком возрасте общества, и примешивается к самому необузданному господству невежества и страсти. Но всякий поймет без труда, чем могли быть очень часто при таких нравах клятвы тех conjuratores.

Что касается духа племенного или семейного, правда, он был силен у германцев, и доказательством тому, в числе многих других, служат conjuratores; но этот дух имел для себя не все причины, и произвел не все моральные последствия, которые ему приписываются; быть обвиненным — значило подвергнуться нападению; близкие к нему люди следовали за ним и окружали его перед судом, как на поле битвы. В недрах варварства семейный быт был состоянием вечной войны; что же тут удивительного, если фамилии группируются и приходят в движение, когда им грозит война в той или другой форме?

Настоящее происхождение conjuratores заключается в том обстоятельстве, что всякое другое средство постановить факт было тогда почти неприложимо к делу. В самом деле, что требуется для настоящего судебного исследования, каковы должны быть интеллектуальное развитие и публичный авторитет для сближения и сопоставления различного рода доказательств, для собрания и обсуждения свидетельств, для того, чтобы только призвать свидетелей перед судьей и добиться от них истины, в присутствии обвинителей и обвиненных? Ничего подобного не могло быть в обществе, которым управлял салический закон; и если прибегали тогда к Божиему суду или к присяге родственников, то не потому, что такой метод был выбран как лучший, и не по каким-либо нравственным соображениям, а просто потому, что тогда не умели и не могли действовать лучше.

Таковы главные положения этого законодательства, которые, как мне казалось, заслуживают нашего внимания. Я ничего не сказал об отрывках права политического, права гражданского, судопроизводства гражданского, рассеянных местами, ни даже о знаменитой статье, которая постановляет, что «салическая земля не может достаться женщине, и что все наследственные права предъявляются мужескому полу»^[180]. Всякому известно теперь, каков ее настоящий смысл. Некоторые распоряжения относительно формальностей, которыми человек может отделиться от своего се- мейства^[181], освободиться от всяких обязанностей родства и получить полную независимость, весьма любопытны и проливают много света на тогдашнее состояние общества; но они занимают мало места в законе и нисколько не определяют своей цели. Повторяю, это законодательство есть в сущности уголовный кодекс. Рассматри-

¹ Именно на этой статье основаны были в XIV в. права Филиппа Валуа на престол.

² Гл. LIII, § 1-3.

вая его в целом, нельзя не признать в нем сложное, неустановившееся переходное законодательство. В нем каждую минуту чувствуется переход из одной стороны в другую, от одного общественного состояния к другому, от одной религии к другой, от одного языка к другому языку; на нем запечатлены все превращения, какие только могут совершаться в жизни народа. Потому-то существование этого законодательства было кратко и ничтожно: начиная, может быть, с X в., оно уже было заменено множеством местных обычаев, которым, без сомнения, оно во многом послужило источником, но которые равным образом черпали и в других источниках: в римском праве, в праве каноническом, в потребностях обстоятельств, и когда в XIV в. обратились к салическому закону, чтобы установить престолонаследие, о нем, наверное, уже давно говорили не иначе как только по воспоминанию и в некоторых важных случаях.

Кроме салического закона, народы, утвердившиеся в Галлии, руководились еще тремя другими варварскими законодательствами, а именно: рипуарским, бургундским и вестготским.

Ист. цив. во Франц., I, лекц. 10.