Салический Закон

«ХLV. О переселенцах

§ 1. Если кто захочет переселиться в виллу к другому, и если один или несколько из жителей виллы захотят принять его, но найдется хоть один, который воспротивится переселению, он не будет иметь права там поселиться.

§ 2. Если же, несмотря на запрещение одного или двух лиц, он осмелится поселиться в этой вилле, тогда ему должно предъявить протест; и если он не захочет уйти оттуда, тот, кто предъявляет протест, в присутствии свидетелей должен обратиться к нему с такого рода требованием: «Вот я тебе говорю, что в эту ближайшую ночь, ты, согласно Салическому закону, можешь здесь оставаться, но заявляю тебе также, что в течение 10 суток ты должен уйти из этой виллы». После этого, по истечении 10 суток, он опять пусть придет к нему и объявит ему вторично, чтобы он ушел в течение следующих суток. Если же он и тогда не захочет уйти, в третий раз прибавляется к его сроку 10 суток, чтобы таким образом исполнилось 30 суток. Если и тогда не пожелает уйти, пусть вызовет его на суд, имея при себе свидетелей бывших там при объявлении каждого срока. Коли тот, кому предъявлен протест, не захочет уйти оттуда, причем его не будет задерживать какое-либо законное препятствие, и если ему по закону объявлено все вышесказанное, тогда заявивший протест ручается своим состоянием и просит графа явиться на место, чтобы выгнать его оттуда. И за то, что он не хотел слушаться закона, он теряет там результаты (своего) труда и, кроме того, присуждается к уплате 1200 ден., что составляет 30 сол.» (Салический Закон, XLV §1-2)^{[113] [114].}

Т.е. тот, кто самовольно решал осесть в каком-либо поселке, а через это, неизбежно заявлял свои претензии на доступ к общим благам, подвергался штрафу.

4) немецкая марка изначально воспринимала себя в противостоянии с нарождающейся государственностью. История Европы пестрит случаями столкновений объединившихся марок с властью феодалов (впоследствии: союзы вольных городов; английская модель городского самоуправления, исключавшая вмешательство государственной власти в дела состоятельных свободных городов). Русская крестьянская община исходила из кардинально противоположных посылок: общинная власть была опорой для государственной и в то же время находила защиту у этой государственной власти. Отсутствие в России «свободных» городов в период зрелой ее истории (по типу Новгорода или Пскова) не является свидетельством неспособности нашего государства к демократии. Это свидетельство того, что земщина не видела своего будущего в отрыве от сильного государства. Падение Новгорода и Пскова как полуразбойничьих квазидемократий было неизбежно в виду необходимости сохранения российской государственности. Противостояние Г осударству не укладывалось в миропонимание русского общинника в отличие от представителя немецкой марки. Тут и становится ясным отсутствие пресловутой «борьбы за естественные права» и т.п. атрибутов «развитой» демократии. Россия просто не нуждалась в такой внутренней борьбе: «Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то; и если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот».

Немецкий правовой романтизм, вылившийся в поиск национальных основ в марковом устройстве, во многом был обусловлен неосознанным желанием подкрепления идей республики и демократии.

1 33

порядком государства^[115].

Приведем целиком высказывание И.Д. Беляева по этому поводу: «Предоставление земским общинам полного права на владение землею, кладет вообще на Русскую историю и в особенности на историю Русского законодательства особый характер, резко отличающий ее от истории западно-европейских государств. На западе Европы завоеватели объявляют всю покоренную землю своею и делят ее таким образом: одну долю берет государь, другую долю отдает дружинникам в раздел, а третью оставляет за побежденным народом; за право пользования этою последнею долею владельцы облагаются податъми. Отсюда начало притеснений, неудовольствий и вражды между составными частями западного общества; вся тягость податей ложатся только на третью долю земли, оставленную за побежденными. Сами дружинники, получив своя доли, и, таким образом, сделавшись независимыми, самостоятельными владельцами, мало-помалу отделяют свои интересы от интересов государя или предводителя, а сей последний, чтобы поддержать свою службу и снова привязать к себе дружинников,

волей неволей, приступает к дележу и этой доли земли, которая при первом разделе досталась собственно ему: он отдает ее по участкам на праве феодальном, т.е. с тем, чтобы дружинник, получающий от государя участок земли, владел им только до тех пор, пока несет службу государю. Отсюда начало феодальной системы и новое разделение земель: на феодальные или ленные, жалованные от государя, на аллодиальные, полученные дружинниками при первом разделе покоренной земли, и податные, оставленные за побежденным народом. Феодалы стараются навсегда удержать за собою и своим потомством ленные земли, полученные от государя только на время службы. Отсюда новая вражда между государем и ленными владельцами; иные из феодалов, или ленных владельцев, мало-помалу, делаются независимыми от государя, и самостоятельными владельцами, вступают друг с другом в союзы и безнаказанно теснят и грабят беззащитный народ. Отсюда война городов с замками, или побежденного народа с феодальными грабителями. Жители городов, не находя себе защиты и управы против феодалов, сами принимаются за оружие и сперва только защищаются от феодальных нападений в своих городах, а потом, мало-помалу, сами нападают на замки феодалов, вступают в союзы друг с другом и принуждают феодальных владельцев к уступкам в свою пользу, подают помощь государям против феодалов, получают за это разные привилегии и, наконец, делаются независимыми и приобретают почти одинаковые права с феодальными владельцами.

Русская история не представляет ничего подобного. Государственное устройство на Руси идет совершенно иным путем: предоставление земским общинам полного владения землей сохраняет единство и связь Русской земли, несмотря на удельную систему, развившуюся впоследствии и, по-видимому, грозившую совершенным раздроблением государства. Предоставление земли общинам препятствует разъединению интересов государя и поданных; поданные видят в Государе не частного собственника, но владыку всей земли, отца народа, и потому всю русскую землю считают государевой землею и бесспорно, без сопротивлений предоставляют государю брать любую область, любое угодье на собственные надобности и на содержание дружины, потому что народ знает, что такое отделение земли на государя не стесняет общин, не налагает на них излишних податей: земля и отделенная на государя, и не отделенная - одинаково остается за частными общинами, которые на ней живут, и общины, живущие на отделенной государевой земле, не исключаются от платежа общих податей, которые платят общины, живущие на неотделенной земле. Сами государи, не отделяя своих интересов от народа, ограничиваются самым умеренным отделением земель на себя, и, как увидим впоследствии, даже избегая такового отделения, стараются приобретать себе земли добровольною покупкою. Дружинники же, не имея на свою долю частей земли, им выделенных в собственность, вполне зависят от службы государю и дорожат этой службой, как единственным средством содержания; они не могут соединиться с земщиною ради общих интересов, ибо земщина, беспрепятственно владея землею, видит в государе отца своих подданных, и вовсе не имеет нужды в союзе с дружиною. Г осудари, с переходом из Новгорода в Киев до самого Владимира, даже не дают дружинникам земель, а содержат их на жалованье и на праве собирать в свою пользу некоторые доходы; да и сам Владимир дает дружинникам земли только в поместное владение, т.е. не в собственность, а только на пользование в продолжение службы, так что дружинник, оставляя княжую службу, с тем вместе теряет право и на землю, данную ему князем в поместье. Отсюда у нас нет ни феодальных замков, ни вражды между дружинниками и земцами, ни колонизации земских земель дружинниками, ни войны городов с княжою дружиною. Отсюда земщина на Руси имеет весьма важное значение - государственное, так что князья даже в договорах с иностранными дворами упоминают об ней. Так, например, в договоре Игоря с Греками прямо сказано, что посольство, заключившее этот договор, было отправлено и уполномочено «от Игоря великого Князя Русского, и от всякая княжья, и от всех людий Русские земля»^[116].

5) сам общественный строй германского племени с самого начала продиктован сильно развитым личным началом^[117]. Такие явления современности как индивидуализм, политическая борьба, научно-технический прогресс и пр., в принципе, немыслимы вне западноевропейской культуры, т.к. они были вызваны к жизни именно германским духом личности. И этому духу по природе чужда идея об- щинности (но не общности!). Мы не желаем сказать, что германцы-де не способны к общежитию. Напротив, германский гений создал уникальные формы общежития (городские комунны, цеховое устройство, университетские сообщества, современное гражданское общество), положительный опыт которых, безусловно, должен изучаться и нами. Мы лишь намереваемся утвердить тот факт, что крестьянское общинное самоуправление в том виде, в котором оно известно России, и во всех его религиозно-философско-правовых смыслах отсутствовало в германском мире и, в принципе, не могло там появиться. Все попытки доказать обратное с неизбежностью окажутся насилием над историей.

Все вышеуказанное позволяет сделать однозначный вывод о принципиально различной природе немецкой марки и русской крестьянской общины. Немецкая марка - это именно территориальный союз, «определенным образом отграниченные местности или округи»^[118]. Русская крестьянская община - союз личный. В случае с немецкой маркой речь идет о какой-то территории, отличной от рядом расположенных. Немецкая марка изначально была ориентирована на индивидуализацию владения землей и на раздельный труд. Г.Л. фон Маурер находит лишь редкие отголоски родового (но не общинного) совместного владения пастбищами, дорогами, лесами, пустошами, морским берегом и болотами (т.е. в общем владении немецкая марка оставляла малополезную или вообще бесполезную землю).

В исторической, социальной и правовой науках, однако, до сих пор распространено обратно убеждение. Г.Л. фон Маурер сумел убедить К. Маркса и Ф. Энгельса в том, что общинность не является исключительным достоянием славян. Желание во что бы то ни стало обнаружить исторические параллели в несхожих явлениях (немецкая марка, индийская деревенская община, русская крестьянская община) можно объяснить следующим образом: при доказывании однородности этих явлений западноевропейские ученые автоматически наделяли германское племя правом исторического первенства. Ведь, если германское племя пережило марочный период и первым преодолело его сравнительно быстро и безболезненно, то индийское и славянское племя в XIX-XX вв. еще пребывают в этой стадии, а, значит, демонстрируют некоторую историческую отсталость. Неосновательность такого умозаключения очевидна.

Т.е. фон Маурер попытался отнять у славянского племени право быть единственным олицетворением общинного духа, распространив это явление и на тевтонские племена. Но мы выяснили, что «открытая» им немецкая марка ни под каким углом зрения не может претендовать на статус крестьянской общины. Немецкая марка была органичным проявлением военной варварской демократии, порождением родового строя. С переходом германского племени к феодальным порядкам практически бесследно исчезает и сама марка (остается лишь ее административная оболочка). В Европе дух индивидуализма довольно рано одержал верх над духом ассоциации. Земля приобрела большую ценность нежели родовые отношения. Фон Маурер мягко

vy 137

называл это «относительно ранним упадком древнего устройства»^[119].

У германцев марка выполнила техническую роль перехода от родового строя к феодализму. Для славян же община была живой формой выражения духа основанных на ней народов еще в начале XX в.

Теорию фон Маурера необходимо рассматривать в контексте того романтически-националистического духа, который охватил германские государства в XVIII-XIX вв. И преследуемую цель она вполне достигла. Так, немецкая политическая мысль вплоть до Новейшего времени оперировала(рует) понятием «сельская община»^[120]. Даже отечественная наука подпала под влияние теории тождественности немецкой марки и русской крестьянской общины. Н. Миславский в русле традиционного либерального взгляда на отечественную историю замечал: «В нашей исторической литературе ошибочный взгляд некоторых ученых на русский общинный склад, как на форму быта, типичную лишь для славян, достаточно опровергнут путем ссылок на исследования Маурера, Нассе, Мэна, Лавеле и других ученых, подтверждающих факт коллективного владения землей и у других народов в соответствующей стадии их древнейшего быта»^[121]. У нас была возможность ознакомиться не только с ссылками на труды вышеперечисленных ученых, но и с оригиналами их произведений. «Достаточного опровержения» «ошибочного взгляда на русский общинный склад» мы при всем уважении к именитым отечественным и зарубежным исследователям не нашли.

Приведем также слова, безусловно, талантливого русского историка Н.-П. Павлова-Сильванского: «Мы выясним ниже, например, что наша средневековая община не только была одинакова по существу своего устройства с германской, но и называлась одинаково с нею миром — universitas, что выборный представитель ее назывался у нас и в Германии одинаково сотским - о centenarius»^[122].

За «очищение» отечественной науки «от предвзятой мысли о противоположности «славянизма» «германизму»» ратовал и дореволюционный русский юрист И.М. Собестианский. По его мнению, «древняя история славян подобна истории всех народов, выходящих из дикого состояния». Поэтому «трезвый взгляд» на русскую историю, по представлению И.М. Собестианского, неизбежно обнаружит у древних славян (также как и у германцев) рабство, униженное положение женщины в семье, многоженство, единоличную власть вождя и пр., что должно исключать, по теории данного автора, всякую возможность общинного управления у славян.

Мы вовсе не стремимся доказать какую-либо «безупречность» истории славян. В ней, безусловно, были и темные стороны. Но в то же время мы постарались очень внимательно вникнуть в учение И.С. Со- бестианского и можем сказать, что выдвинутые тезисы о порочности древнерусской истории данным автором именно только выдвигаются, но никак не обосновываются.

Доходило вплоть до того, что некоторые историки (П.И. Милюков, В.И. Сергеевич) вполне серьезно утверждали: «На западе община-марка явление исконное; она питает собою сеньорию (Grundherrschaft) - основной элемент феодального строя; у нас же община - возникает впервые при переходе от средневекового строя к новому государственному порядку московской эпохи»^[123]. Т.е. немецкая марка рассматривается как естественное явление, русская же община как искусственно навязанная правительственною властью крестьянам. И это при том, что немецкая марка уже несколько столетий назад стала достоянием истории, а русская община была современна ее исследователям. Абсурдность такого взгляда на «искусственность» русской общины станет еще более явной, когда мы вспомним, что интерес немецких ученых (А. Гастхаузен, Г.Л. фон Маурер) к мертвой немецкой марке пробудился собственно после их знакомства с живой русской общиной.

Очень удивляет постановка вопроса о крестьянской общине и современной наукой. В фундаментальном труде Б.Н. Миронова по социальной истории России имеется следующее замечание: «А как объяснить, что народы Германии, Северной Англии и Ирландии, живя примерно в таких же условиях, знали феодализм, Ренессанс, Реформацию, а Россия нет, и намного раньше расстались с общинными отношениями, коллективной собственностью, крепостным правом, всесильной государственной властью и полюбили частную собственность, индивидуальную ответственность, демократию и интенсивный труд?»^[124]. Продолжая вопрошание Б.Н. Миронова, мы, действительно, оказываемся в тупике: как так получилось, что Россия не «доросла» до Реформации и вплоть до XX в. еще придерживалась отживших общинных форм? Процитированный момент очень характерен: перед нами искусственно сталкивают разноуровневые ценности, например, «демократию» и «общинные отношения», как будто, наличие общины полностью исключает демократичность общественного управления.

Б.Н. Миронов далее замечает: «Славянофилы были правы в том, что в середине XIX в. в России община была живым, действующим организмом, удовлетворявшим потребности крестьян и соответствовавшим их идеалу общественной организации. Но они заблуждались относительно того, что община была уникальным русским институтом. Общинный строй являлся типичной формой организации общественной жизни большинства доиндустриальных обществ Европы, он сохранился в России не в силу своеобразия ее исторического пути, а в силу замедленного развития(курс. мой), если, конечно, считать, что путь Запада универсален»^[125].

К.Р. Качоровский сетовал по поводу логической «нечестности» такого подхода, когда умозрительное предположение о тождестве русской крестьянской общины и немецкой марки принимается за данность: «Так как всюду в цивилизованных странах община разлагалась в известный период их экономической эволюции, ... то такое же разложение общины считается неизбежным и для России, и многие авторы почти принимают прямо за очевидное, что капитализация неземледельческого производства России уже неизбежно подразумевает разложение крестьянской земельной общины»^[126].

Все вышесказанное о немецкой марке и иных формах родового быта у древних германцев позволяет нам утверждать обратное: немецкая марка и русская крестьянская община принадлежат совершенно различным культурно-историческим контекстам, а потому не могут быть сравниваемы с позиций «развитое - неразвитое», «хорошее - плохое» и т.п. Желание же «приобщится» к истории европейских народов путем указания на принципиальную схожесть юридического быта славянского и германского племени не может быть нами поддержано. Каковы бы ни были мотивы этого желания, оно неизбежно приведет к искажению собственной и чужой истории. Это неверный путь.

4.2. «Странный консерватор» Алексис де Токвиль

«Разумом я склоняюсь к демократическим институтам, но по инстинкту я аристократ, то есть я презираю толпу и боюсь ее.

Я страстно люблю свободу, законность, уважение прав, но не демократию. Такова суть человека»

А. де Токвиль

1.