Пользование пахотной землей:

Если применительно к русской крестьянской общине именно принцип распределения пашни выступает наиважнейшей ее характеристикой, то в случае с немецкой маркой мы сталкиваемся с одним неоднозначным обстоятельством: подробно описывая пользование непахотными землями, источники крайне скупо повествуют об отношении марки к пашне.

К тому же времени, когда хозяйство германских народов массово начало эволюционировать в сторону земледелия, марочная организация уже приходит в упадок. Т.о. средневековая земледельческая Европа выстраивала поземельные отношения уже на совсем иных принципах, т.к. на момент воцарения феодализма сохранились лишь осколки марочного устройства.

Те же скудные свидетельства о пользовании пахотной землей внутри немецкой марки, которые сделались доступными нам, свидетельствуют о ее распределении с помощью жребия, что, безусловно, определялось, родовой природой этой марки. В том же случае, если земля имелась в избытке (что встречалось крайне редко), вместо жребия использовалось право простого захвата: немецкому обычному праву также известен хорошо знакомый нам применительно к русской общине правовой принцип - «куда плуг и коса ходили» («wohinPflugundSensegeht»). Эта присказка была концентрированным выражением народного обычного взгляда на право первого захвата пашни из никем не эксплуатируемого земельного фонда.

Таким образом, общность пользования землей в немецкой марке может быть доказана только применительно к непахотной земле. Но разве равное право пользования дорогами, пустошами, берегами и т.п. не является присущим в равной степени любому обществу на любом этапе его развития? Ограничение доступа, например, к дороге было бы абсурдным. Примеры с землепользованием наглядно демонстрируют, как действовал сконструированный Г.Л. фон Маурером «метод переживании»: при отсутствии положительных свидетельств об общинном пользовании пахотной землей на основании косвенных доказательств делается вывод о наличии такого землепользования.

Однако, мы вовсе далеки от отрицания общего землепользования применительно к германскому племени. Такое землепользование, безусловно, существовало, в т.ч. и в отношении пахотных земель. Но важно учитывать один принципиальный момент: общность землепользования была присуща германскому племени на родовой стадии его существования (равно как она присуща и любому народу в условиях родового быта). Сама природа родовых отношений предполагает по-своему уравнительное распределение материальных благ (в т.ч. и земли). Обнаруженные Г.Л. фон Маурером и его единомышленниками свидетельства совместного пользования отдельными категориями земли и были остатками родового строя. Уравнительного землепользования вне родового строя (как оно известно нам по опыту русской крестьянской общины) немецкая марка не знала. Именно поэтому попытки обнаружить исторические данные в этой области не увенчались успехом.

Все эти предварительные замечания экономического характера были необходимы нам для того, чтобы с их помощью попытаться ответить на вопрос, чем же, собственно, была немецкая марка в общественном плане?

Мы видим, что немецкая марка была появлением именно родового строя. Обычное право регламентировало не общинные отношения в строгом смысле этого слова, а межродовые, межсемейные связи и конфликты: «Права главы или (что тоже самое) права его семьи на общую марку контролировались и видоизменялись правами каждой другой семьи»^[102]. Это подтверждается и тем, что как правило марка территориально совпадала с своеобразным юрисдикционным округом под характерным названием - «союз кровного суда» - «derBlutgerichtsverband»^[103].

Родовой характер марки прослеживается в большинстве ее описаний: «Фон Маурер много писал о праве марки или поземельного союза и о праве вотчины (Manor). Поземельный союз (я излагаю дело по моим собственным воззрениям) был органическою, самостоятельною группою тевтонских семейств, которые имели общее право собственности на определенное пространство земли, ее «марку», возделывали землю по общинной системе и от продуктов имели пропитание. Эта единица описана Тацитом в его «Германии» под именем «vicus»: также известно, что поземельный союз был имущественной и даже политической единицей первобытного английского общества»^[104].

Со временем родовой строй разрушается феодальным мировоззрением. В итоге уже к VI в. участки, подвергавшиеся в немецкой родовой марке распределению по жребию (среди сородичей), переходят в индивидуальную собственность их владельцев. Ф. Энгельс даже признает, что распределение земли по жребию, вполне вероятно, было лишь единожды, после чего земля становилась уже наследственным владением^[105]. Феодализм явился той причиной, которая преобразовала немецкую родовую марку («Mark») в господское владение («Manor», вотчина), поглотила ее. Марка как родовое образование исчезает. Но марка как административно-территориальное образование продолжает существовать, чему способствует и инстинктивное осознание жителями одного селения своего прошлого родового единства. Именно осколки старой родовой марки и наличную административнотерриториальную марку немецкая наука необоснованно приняла за доказательство существования у германского племени института общины.

Т.о. мы видим, что по своей природе такие изначально казавшиеся однопорядковыми явления как немецкая марка и русская крестьянская община принадлежат совершенно различным культурноисторическим контекстам. В рамках своего исследования мы не преследовали цели обосновать «правильность» одного явления или же указать на «неправильность» другого. Само сравнение немецкой марки и русской крестьянской общины в системе координат «хорошо - плохо» в принципе недопустимо, как невозможно же аналогичное сравнение, скажем, синего и красного цветов. Каждое из этих явлений было и «хорошим» и «плохим» в рамках естественно породившего их «народного духа».

Однако такая позиция положительно не исключает соотнесения изучаемых явлений в научном плане. Попытаемся это сделать:

1) немецкая марка вовсе не противоречила институту частной собственности. Напротив, она способствовала перерождению родовой «собственности» в индивидуальную в пределах Западной Европы. Сам Г.Л. фон Маурер признает: «Так как римские possessores (владельцы земли на момент завоевания ее варварами - Прим. мое) уже имели право собственности, а права их в предоставленной им земле не подлежали ограничению, то германцы не могли быть поставлены в худшее положение относительно своих участков. Затем, под влиянием римского права, понятие о частной собственности все больше и больше распространялось и между германцами»^[106]. Причем отношение к земле как к собственной очень быстро приобретает абсолютные, порой искаженные формы. Например, право собственника земельного участка изъять чужую повозку, сломавшуюся или опрокинувшуюся при проезде через этот участок; право собственника морского берега присвоить прибитый к берегу товар. Причем последнее право сохранялось в некоторых регионах Европы (Нормандия, о. Г ель- голанд) вплоть до XIX в.

Видимо, римское право с его объективным безличным инструментарием очень рано убило в немецкой марке дух общинности. Общее пользование постепенно вытесняется частной собственностью в римском варианте. Resnullius, respubliciusus, resomnium, resuniversorum - «ничья вещь», «вещь для публичного употребления», «вещь всех», «всеобщая вещь» еще на ранних стадиях феодализма перестают существовать. Ф. Вернли свидетельствует: «Датированные 785, 786, 809 и 815 годами источники уже сообщают нам о частных лесах»^[107]. Право захвата со стороны сильного довольно быстро приводит к установлению права частной собственности даже на диких лесных животных.

И еще один очень интересный момент. Ф. Вернли указывает, что «Если права (представителя марки - прим. мое) по пользованию пастбищами, лесами, водой для орошения, дорогами рассматривать как проявления права собственности, то они являются той же собственностью, что и дом, подворье с постройками, поле»^[108]. Т.е. марочник, продававший свое хозяйство, одновременно продавал (!) и, скажем, право общего пользования близлежащими лесом и лугом. Это довольно важное замечание: германское правовое сознание рассматривало право пользования «ничейной землей» с позиции принадлежности этого права субъекту. Участие в общем землепользовании - перерождается в вещное субъективное право. Со временем европейская мысль логично приходит к универсальной конструкции права частной собственности - абсолютного господства субъекта над вещью.

Применительно же к русской крестьянской общине мы видим совершенно иной источник подобных «общих» прав: такое пользование санкционируется русским общинником не через призму исключительного личного правообладания, а через призму общины. А потому такое право и не могло быть продано в рамках русской крестьянской общине, как не могла быть продана вещь, продавцу не принадлежащая. Т.е., если представитель немецкой марки именно продавал право пользования пастбищем, то русский общинник уступал такое же право за деньги (разница принципиальная, об этом речь более подробно пойдет выше).

2) немецкая марка, по описанию Г.Л. фон Маурера, всегда стремилась к внешнему господству. Т.е. постоянная межплеменная война, в которой участвовало несколько марок, была совершенно нормальным для германской древности явлением: «Одна община покоряет другую, а военною добычею обыкновенно бывает «общественная марка» или пустошь побежденной общины»^[109]. Дух вражды, а не добрососедство был характерен для тевтонской общины. Это было естественным проявлением германского народного духа, пропитанного мифологией героизма.

Т.о. феодализм естественно проистекал из самой природы немецкой марки. Агрессивный тевтонский характер, стремящийся подчинить себе все окружающее, будучи помноженным на точный инструментарий римского права, привел к господству частнособственнического мировоззрения в форме феодализма.

Уже тот факт, что русская прозападная интеллигенция XIX в. (П.Я. Чаадаев, К.Д. Кавелин) сетовала на отсутствие героического начала в истории России говорит сам за себя. Славянскому племени в принципе чужд героизм в его германском измерении. Поэтому в отечественной истории мы наблюдаем несколько иной исходный принцип взаимодействия общин.

3) сильно развитое в германском племени личное начало предопределило то, что немецкая марка не исключала использование рабского труда^[110]. При наличии агрессивного устремления вовне должен существовать и объект приложения агрессии. Да и в отношении членов совей семьи (рода) глава семьи (носитель права на земельный участок) практиковал patriapotestas в ее древнеримском варианте: представители других семей (родов) не могли вмешиваться даже в случае смертоубийства.

Если не касаться вопроса о холопстве, то применительно к той же самой проблеме в отношении русской крестьянской общины можно сказать следующее: сама идея неравенства (экономического, личного и т.п.) была в корне чужда русской общинности. П.А. Соколовский замечает: « Кроме крестьян в состав общин входили еще подворники, захребетники, казаки, бобыли, подсуседники и задворные люди. По своим личным и имущественным правам все эти люди были также полноправны, как и крестьяне, и отличались от этих последних лишь

1 29

своим экономическим положением»^[111].

В отношении как немецкой, так английской марки есть некоторые свидетельства, что они довольно враждебно относились к случаям поступления в них новых членов. Во всяком случае, новоприбывшие, если они все-таки принимались в состав марки, получали лишь ограниченные права пользования пастбищами и порой вовсе не

1 30

имели доступа к пашне^[112].

«...Германские марки... были недоступны для чужого. Смерть ожидала инородца, который самовольно переступил бы заветный рубеж марки, огражденный обыкновенно лесами, болотами и другими естественными границами и охраняемый богами. Кембль в своем известном сочинении «Саксы в Англии» приводит древнесаксонскую

песню, которая говорит, что марка для чужих, врагов окружена смер-

1 31

тью и сетями, западнею» .