Марковая теория как проявление консервативной политико-правовой мысли Германии XIX в.

Прежде, чем приступить к позитивному изложению материала, мы с необходимостью должны сделать ряд предварительных замечаний.

У В.Н. Синюкова на страницах его фундаментального труда «Российская правовая система» отражена очень интересная мысль: во многом западноевропейская философия XIX и XX вв.

Именно в рамках вышеописанного культурного феномена и рождается консервативно-романтическое учение о германской марковой общине. «Передовая» общественная мысль уже не одно столетие мечтала о построении идеального общества и государства, о возвращении «золотого века» человечества, когда бы не было ни бедных, ни богатых. В своих интеллектуальных построениях французские энциклопедисты, английские утописты и пр. неизбежно обращались к доисторическому человечеству. Первобытный человек как неотягощенный грехами цивилизации становился объектом для поклонения. А, значит, и первоначальные формы общежития приобретали ореол естественности и неискаженности.

Именно таким пафосом пронизано вводное положение работы Ф. Энгельса «Марка»: «В такой стране, как Германия, где еще добрая половина населения живет земледельческим трудом, рабочие- социалисты, а через них и крестьяне, непременно должны познако- миться с тем, как возникла современная земельная собственность, и крупная, и мелкая. Нынешней нищете поденщиков и нынешней долговой кабале мелких крестьян необходимо противопоставить древнюю общую собственность всех свободных мужчин, охватывавшую все, что для них тогда действительно являлось «отечеством», т. е. унаследованным свободным общим владением. Поэтому я даю краткое историческое описание того древнейшего земельного строя германцев, который сохранился до наших дней, хотя в виде жалких остатков, и который на протяжении всего средневековья служил основой и образцом всякого общественного устройства и пронизывал всю общественную жизнь не только Германии, но и Северной Франции, Англии и Скандинавии. И все же он был столь основательно забыт, что лишь в последнее время Г. Л. Мауреру пришлось снова открывать его действи-

1 03

тельное значение»^[85].

Романтические ожидания наглядно демонстрируются и следующим высказыванием Ф. Энгельса: «Итак, благодаря трем французским и одной немецкой революциям мы пришли, наконец-таки, к тому, что у нас снова (курс. мой) имеются свободные крестьяне. Но как далеко нашему нынешнему свободному крестьянину до свободного члена марки прежних времен!»^[86].

В этом смысле для европейских философов, историков, социологов и юристов стало большим событием «открытие» русской крестьянской общины. Европа вдруг осознала, что тот идеал общежития, о котором говорили как о чем-то безвозвратно утраченном, существует и (!) развивается в соседней России. Идеологическая настороженность, всегда существовавшая у Европы в ее отношении к России, тотчас же предопределила внимательно-критическое отношение и к русской общине. Возникает парадоксальная в культурном плане ситуация: Европа, неизменно рассматривавшая себя в качестве центра человеческой цивилизации, обнаружила в неразвитом соседе более совершенное общественное устройство.

Именно в попытке ответить на вопросы «Как такое могло произойти?» и «Действительно ли германское племя уступает в этом плане славянскому?» и пробудилась рефлексия европейских народов по поводу своего прошлого. Такому консервативно-романтическому движению европейской мысли также очень способствовали появившиеся тогда первые сообщения английских колонизаторов о социальном устройстве индийской деревни. Опубликованное Т. Монро в 1806 г. описание индийского деревенского быта как «маленькой республики», в которой главенствуют принципы самоуправления и взаимопомощи, было явно идеалистическим и мало соответствовало действительности. Однако, уже находившаяся в поиске консервативно-романтических идей европейская наука с жадностью восприняла такое описание как правдивое и затем еще очень долго старалась не замечать его тенденциозности.

Сумма выше перечисленных факторов оказала прямое влияние на интеллектуальные поиски Европы, благодаря чему мы и получаем возможность ознакомиться с весьма оригинальными по содержанию и интересными с точки зрения способа аргументации учениями о германской марке.

Перед тем, как мы перейдем к изложению марковой теории, нам необходимо прояснить следующий терминологический момент, могущий стать причиной недоразумения: первые исторические свидетельства о германской марке повествуют о довольно обширных территориальных образованиях. Т.е немецкая историко-правовая наука под маркой подразумевает значительные административные единицы. Именно о таком огромном административно-территориальном образовании, например, ведет речь современный швейцарский исследователь Ф. Вернли, указывающий, что первое упоминание о марковом управлении в пределах Швейцарии относится к XIV в. и что названная марка занимала пространство между реками Лиммат, Аре и Ройс^{[88] [89]. Естественными границами между подобными административными единицами были горные цепи, реки и т.п. Так, вышеописанная швейцарская марка, располагавшаяся между реками Лиммат, Аре и Ройс, к примеру, занимала пространство в 100 км2 и включала в себя 25 деревенских марок. Необходимо отдавать себе отчет в том, что в европейском пространственном измерении это довольно значительная территория. Для того, чтобы понять масштабность германского понятия «марка», достаточно найти на карте Европы федеральную землю Штирию - Steiermark (в составе Австрии) или же обратить внимание на размеры Дании - Ddnemark.}

«Марка - dieMark - значит собственно граница, потом пограничная область, провинция, ограниченная часть округа и, наконец, отграниченная порубежными знаками общая земля, принадлежащая равноправным членам замкнутой общины (Feld- или

Markgenossenschaft)»¹⁰⁷. Родственными здесь являются слова «маркировать», «маркер», «почтовая марка» (как отметка, знак), «марка» (как денежный знак, мера) и т.п.^[90].

Все вышесказанное касается термина «марка» в его административно-территориальном смысле. Учитывая большие размеры такого образования, немецкая наука часто в качестве языкового аналога в данном случае использует термин «Groβmark» («большая марка»). С определенной долей условности такую марку можно признать аналогом славянской «верви» («обвервить участок» - измерить его веревкой), аналогом общины-волости. Т.Н. Грановский, между прочим, утверждал, что «наша древняя вервь представляет нечто, соответствующее германской марке»^[91]. А.Я. Ефименко также предполагала наличие многих родственных процессов в развитии русской общины и немецкой марки: «Конечно, мы не имеем права сказать, что, положим, процесс развития поземельных форм и отношений у русских славян был тот же, что у немцев, по той простой причине, что мы слишком мало знаем относительно того, как двигался у нас этот процесс. Но масса тожественных частных фактов невольно наводит на мысль о близком родстве и самих процессов»^[92]. Так, известно, что русская «вервь» происходит от «веревки»^[93], которой «вервили» (измеряли) земельные участки для их уравнивания. В немецком раннесредневековом обычном праве также встречаем «einschnurrige, zweischnurrige» («одноверевные», «двухверевные») земли.

Вторым же измерением понятия «марка» является его применение к уже собственно деревенскому общежитию - «Dorfmark» («деревенская марка»). Именно такую деревенскую марку мы можем сопоставлять с русской крестьянской общиной и именно о марке в таком смысле по преимуществу пойдет речь ниже.

Общепризнанным «открывателем» немецкой марки стал Г.Л. фон Маурер. Теория фон Маурера касательно немецкой марки была изложена в целом ряде научных трудов, из которых наибольшую известность получила одна из первых работ под заглавием «Введение в историю общинного, подворного, сельского и городского устройства», появившаяся в 1853 году и в 1880 году переведенная на русский язык.

Приступая к исследованию древностей германских народов, Г.Л. фон Маурер столкнулся с большим затруднением: исторические свидетельства прямо были крайне скудны относительно марковой предыстории германского племени. Не умея найти действительных свидетельств общинного устройства древних германцев, Г.Л. фон Маурер разрабатывает свой собственный метод - «метод переживаний» - когда при отсутствии свидетельств о прошлом марки в качестве объекта научного внимания избираются пережитки маркового устройства, существующие в современности. После этого осуществляется переход к тезису о том, какой была или должна быть марка в прошлом, т.е. с привлечением сравнительно-исторического метода осуществлялась реконструкция прообраза, моделирование идеала. «Однако методика ретроспективного изучения социальных институтов не была научно разработана. Ни Г.Л. Маурер, ни Г.С. Мэн, ни другие представители этой школы не видели каких-либо ограничений при сопоставлении похожих институтов у разных народов и в разные периоды их истории. По сути дела, учитывалось и служило инструментом анализа лишь одно методологическое положение: эволюция идет от коллективного к частному. Отсюда делается прямой вывод: чем более коллективистской выглядит община, тем она древнее, и, наоборот, чем больше в ней частновладельческих черт, тем она новее»^[94].

В итоге Г.Л. фон Маурер в основу своих исследований положил довольно спорное методологическое основание: предполагалось, что по непреложному закону истории развитие любого коллектива должно идти от сплоченности к разобщенности. Т.е. социальное устройство должно эволюционировать от общего к частному. Привнесение момента эволюционности (1840-1850-е гг. - появление научных трудов Ч. Дарвина) предполагало, что такое движение от сплоченности к разобщенности является развитием. Этим обусловлен и следующий неоднозначный посыл марковой теории: то, что германцы (в отличие от славян, индусов и пр.) во многом уже утратили институт общинно- сти, не свидетельствует о их (германцев) неполноценности. Напротив, они в своем развитии уже сделали шаг вперед, что другим народам только предстоит.

Справедливо утверждается, что как раз работы фон Маурера оказали решающее влияние на формирование взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса на доисторический период истории человечества. Оба ученых приветствовали выход в свет книги Г.Л. фон Маурера. «Причина заключается в том, что К. Маркс и Ф. Энгельс еще до работ

Маурера пришли к заключению об общине как изначальном социальном институте и увидели в работах этого ученого доказательство своей точки зрения»^[95]. Именно под воздействием его учения о первоначальном марковом устройстве германских племен К. Маркс и Ф. Энгельс формулируют свою идею о «золотом веке первобытного коммунизма» с его обобществлением труда и противопоставляют этот период последующей античности с ее рабством. Эти положения нашли свое развитие в ряде работ Ф. Энгельса: «Марка», «Франкский период», «К истории древних германцев» и др.

Итак, перейдем собственно к изложению сути учения о немецкой марке.

К.Ф.Л. Лёв пишет: «Начиная с XIV в. в исторических документах часто встречаются свидетельства о существовании корпораций под названием «марковые общины»; корпораций, составленных из большего или меньшего числа членов на основе общего права на землю или на основе общего домашнего хозяйства (марочники, члены марковой общины) и нацеленных на строго урегулированное совместное пользование землей, находящейся в совместной собственности»^[96]. Хотя, конечно же, немецкая марка существовала и ранее первых прямых упоминаний о ней.

Английский историк права Г. Мэн писал в 1871 г.: «Древняя тевтонская земледельческая община, как она существовала в самой Г ермании, по-видимому, была организована следующим образом. Она состояла из многих семейств, находившихся в имущественном отношении к округу, разделенному на три части. Эти три доли были: марка поземельного округа (союза) или деревня, общая марка или пустошь, и пахотная марка или возделанное пространство. Община населяла деревню, имела право смешанной собственности на общую марку и возделывала пахотную марку или общественное поле по жеребьевым участкам, присвоенным нескольким семьям. Каждая семья в таком поземельном союзе управлялась своим независимым главою или отцом семейства»^[97].

Мы видим, что в качестве основного аргумента, подкрепляющего марковую теорию, учеными выдвигался тезис об общности пользования землей (по аналогии с русской крестьянской общиной). Но и Г.Л. фон Маурер, и его единомышленники не могли в исторических документах обнаружить безусловное свидетельство в пользу этого тезиса. Общность пользования подтверждалась лишь в отношении определенных категорий земельных участков.

Речь идет о доступе к прежде всего непахотной земле:

1) фон Маурер сообщает об очень старых, а потому неясных свидетельствах совместного владения и пользования пастбищами, дорогами, лесами, пустошами, морским берегом и болотами;

2) в общем пользовании находились труднодоступные горные леса (расположенные, например, на вершинах горных хребтов, отделяющих одну марку от другой). Такие леса получили очень характерное народное наименование «Niemandsland» - «ничейная земля». Даже, если за одним селением признавалось преимущественное право пользования таким лесом, то все же жители других селений также могли осуществлять порубки в таком лесу. Однако, такая порубка рассматривалась как своеобразное «полуправонарушение», а с «полуправонарушителя» взыскивалась только стоимость вывезенного им леса^[98]. Т.е. собственно штрафные санкции к таким лицам не применялись;

3) в общем пользовании находились и - «dasTalallmende» - долинные луга. Часто оказывалось, что представители одной деревенской общины пользовались такими лугами, находящимися в другой долине, а, значит, и принадлежавшими другой деревенской общине. Это право пользования предполагало зеркальную возможность второй деревни пользоваться горными лугами первой. При пересечении горной границы между селениями каждая из сторон неизбежно пользовалась «ничейной территорией» в виде пограничных горных лесов;

4) наличие общего пользования предполагалось и в отношении земли, занятой населенным пунктом.

Выше перечислены территории, находившиеся именно в общем пользовании, т.е. каждый представитель деревенской марки или соседних деревенских марок имел равное право на доступ к такому участку и эксплуатацию его полезных свойств.