Идея гражданской свободы

«За Россию, за свободу» — пели корниловцы в Гражданскую войну, и вслед за ними идея свободы России, как результат любви к России, с первого дня стала путеводной в нашем Союзе. Положения 1930 года требовали «установления личных свобод, равенства всех перед законом и отсутствия классовых и сословных привилегий как основного условия личного и общественного прогресса и создания духовных и материальных ценностей».

Фраза неуклюжая, но указывающая далеко вперед. О том, что личная свобода — условие создания, в том числе, и материаль­ных ценностей, не подозревали ни рабовладельцы прошлых веков, ни сталинские органы долгосрочного планирования в недрах ОГПУ и НКВД. Только наш век информатики, когда машину строит не чело­век, а информация, заложенная в другую машину, убедительно дока­зал, что исходная ценность — это именно информация, а материаль­ное производство есть производная от нее. Информация по своей при­роде требует обмена, а обмен не может осуществляться в условиях не­свободы. Поэтому не случайно, что именно век информатики стал веком освобождения человека и крушения тоталитарных режимов.

Российский солидаризм: вчера и сегодня

269

Общие положения 1930 года о личной свободе и равенстве всех пе­ред законом были подробно развиты в Схеме НТС. Этот документ со­ставлялся несколькими группами на пространстве между Киевом и Па­рижем летом и осенью 1942 года, когда исход войны отнюдь не был ясен, и приходилось считаться с тем, что текст будут читать и в гестапо. Тем не менее в Схеме заявлено (с. 11-12 ротаторного издания):

«Национально-трудовой строй обеспечивает всем гражданам сле­дующие гражданские свободы:

— свободу жительства, передвижения и переселения по всей территории страны без всяких ограничений, а равно и свободу выезда за границу (далее перечисляю сокращенно. —Б.П.), свободу труда... свобо­ду слова и печати... свободу собраний, союзов, объединений и манифес­таций... свободу научного и художественного творчества... свободу вероисповедания... свободу национального самоопределения».

Затем следует изложение гражданских прав:

«Неприкосновенность личности... неприкосновенность жилища, имущества и переписки... право на доброе имя... право представи­тельства... право занятия любой должности в зависимости от личных способностей, качества и уровня знаний, право на труд и обеспечение средствами на жизнь, право на образование... право на социальную помощь, в частности на обеспечение в старости. Сохранение установ­ленных прав и правового порядка гарантируется нерушимостью законов и равенством всех граждан перед законом».

Вот где был пафос Союза 1942 года. Можно спорить о формули­ровках, можно обнаружить, что в них смешаны гражданские и эконо­мические права, что мало сказано об институциональных гарантиях. Но не будем забывать: все это писалось наспех в условиях подполья, за шесть лет до того, как Объединенные нации провозгласили Всеобщую декларацию прав человека. Мы уже тогда выступали за права, забота о которых в мире вошла в моду лишь в последние тридцать лет.

При этом наше понимание свободы всегда отличалось от понима­ния как либерально-позитивистского, так и анархического. Отлича­лось формулой «не свобода от, а свобода для»: свобода не как само­цель, а как условие осуществления ценностей. Формула эта привлека­тельна, сегодня ее разделяет и консервативная политическая мысль в США, и католическая — в Европе. Но в практической жизни она упи­рается в громадные трудности: где провести границу между свободой положительной и отрицательной? И кто решает, где она должна пройти?

270

Другим следствием нашего понимания свободы как условия осу­ществления положительных целей и общественной солидарности бы­ло наше отталкивание от межпартийных дрязг и партийного политикан­ства. 1920-е и 1930-е годы отнюдь не вселяли веры в парламентскую многопартийную демократию: она допустила к власти тоталитаристов в России, Германии и Италии. Она не удалась во многих малых странах Европы, заигрывала с коммунистами во Франции и довела Испанию до гражданской войны. Поэтому для тогдашнего НТС естественными были поиски новых путей, которые в Схеме 1942 года вылились в проект многоступенчатого народного представительства, когда каждый избира­тель лично знает своего депутата и где на работе в низовых органах самоуправления проверяются его деловые качества.

Надо подчеркнуть, что против «яда партийности» предостерегали еще в конце XVIII века «отцы-основатели» американской демокра­тии, полагая, что их конституция послужит против него заслоном. В 1930-е годы, одновременно с нами, альтернативы парламентско­му строю искали и христианский социалист-демократ Г.П. Федотов, и другие мыслители его толка. Сегодня в политике западных стран традиционные партии часто уступают внепартийным «группам давле­ния», движимым решением своих частных вопросов. И А.И. Солже­ницын, подобно Схеме НТС, выступил за беспартийные многосту­пенчатые выборы в земство.

Но время берет свое. Демократии Западной Европы, пройдя через свой искус тоталитаризмом, нашли возможность исправить многие изъ­яны довоенного парламентаризма. Мы же поняли, что при решении спор­ных вопросов естественно образуются стороны, или партии, и избежать этого в свободном обществе невозможно. Поэтому начиная с 1950 года в Программе НТС фигурирует глава «Политические организации». С тех пор у нас принято считать, что выявление воли нации должно происхо-| дить параллельно тремя путями: плебисцитами (референдумами), пря-1 мыми выборами в палату парламентского типа, где без партий не) обойтись, и ступенчатыми выборами лиц, а не партий, в палату земств.