БИОЛОГИЧЕСКИЙ АРГУМЕНТ

Стремление построить общественную жизнь на основании зако­нов природы и вера в возможность такого построения является одной из основ европейской цивилизации. При этом предполагалось, что из­учение органического мира должно быть особенно полезным в этом смысле.

Мы посвятим настоящий очерк краткому обзору выводов, к кото­рым пришла эта наука, а также вопросу о том, насколько они могут ,] быть ценны в применении к человеческому обществу.

Биологический аргумент

259

Вряд ли можно в настоящее время считать ассоциации особей разного вида случайными, как это делал Эспинас, но настоящее со­трудничество между ними составляет только незначительную часть существующих междувидовых сношений, и формы этого сотрудни­чества значительно отличаются от тех форм, которые существуют между особями того же рода. Эмерсон приводит результаты класси­фикации взаимных отношений насекомых Нью-Йоркского штата. Оказывается, что в междувидовых сношениях насекомые проявляют на 75% конкурентные отношения, на 23% — безразличные, и только в 2% случаев между ними существует сотрудничество. Следует, одна­ко, лишний раз отметить, что вопрос о сотрудничестве отдельных особей разных видов не равносилен вопросу о взаимной пользе, при­носимой одним видом другому, а тем более вопросу о взаимной зави­симости этих видов вообще.

Новейшие исследования полностью подтвердили учение русского зоолога Кесслера, что не взаимная борьба, а взаимная помощь является доминирующей чертой отношений живых существ того же вида. Уче­ние Кесслера, основанное на собранном им фактическом материале, хотя и было хорошо известно русским естествоиспытателям, прошло, однако, мимо внимания западных ученых. Там в восьмидесятых годах XIX века продолжали все более сужать дарвиновскую теорию борьбы за существование, все более превращая ее в учение, считающее, что природа есть «мир непрерывной борьбы между вечно голодными су­ществами, жаждущими крови своих собратий». Правда, раздавались отдельные голоса протеста, но потребовалось не менее двух десятиле­тий, чтобы хоть сколько-нибудь поколебать учение Гексли о природе, пропитанной духом ненависти и взаимного уничтожения. Кропоткин и Гиддингс первыми указали, что факты противоречат этому учению. Все же еще в 1943 году биологу Олли приходится с горечью отметить, что сегодня, как и во времена Дарвина, средний биолог, по-видимому, продолжает думать о естественном отборе как о процессе, основанном на эгоистических принципах, и трудно обвинить ученых других специ­альностей, не говоря уже о человеке с улицы, что они воспринимают ту же точку зрения.

260

Низшей степенью взаимной помощи является автоматический мутуализм'. Живые существа, даже самые примитивные, обладают способностью воздействовать на окружающую их обстановку, стре­мясь приспособить ее к оптимальным условиям своего существования, а следовательно, и существования других особей того же вида. Тождес­твенное воздействие множества индивидуумов того же вида может существенно перестроить внешнюю среду в благоприятную сторону. Олли приводит в виде примера один из своих опытов: золотые рыбки, помещаемые в группах до десяти в раствор коллоидального серебра, умирали через более продолжительное время, чем если их помещали в тот же раствор поодиночке. В более слабом растворе, где одиночные рыбки все же умирали, помещенные группой выживали. Причиной этого является способность золотых рыбок выпускать особую слизь, нейтрализующую ядовитые металлические соединения.

Автоматические процессы, и в частности автоматические реак­ции, характерны для примитивных видов животного мира, но они также встречаются у млекопитающих и у человека. Однако даже у животных, стоящих много ниже по своему развитию, чем млекопи­тающие, существует другой, более высокий тип мутуализма, извест­ный под названием трофалаксиса. У ил ер определяет трофалаксис как обмен едой или другими услугами в результате механической или химической стимуляции между индивидуумами определенной группы. Обычно механизм действия этого явления заключается в том, что секреция одной особи заставляет другую особь оказы­вать ей помощь. Помощь эта не бескорыстна, так как секреции пер­вой особи, по-видимому, способны вызывать у второй особи при­ятные ощущения. Шнейрла считает, что отношения между челове­ческим младенцем и кормящей его матерью имеют трофалакти-ческое основание, хотя и усложнены присутствием психологических элементов.

Третьим типом взаимной помощи являются «бескорыстные» ак­ты сотрудничества существ с неразвитым сознанием. Такой тип мутуализма можно назвать психоидальным мутуализмом. Этот про­межуточный тип сотрудничества имеет характер как бы сознатель­ной деятельности, но вместе с тем он встречается уже у таких видов, которым невозможно приписать способность психической

261

Мутуализм — состояние взаимосвязи особей одного или различных видов, взаимовыгодное для них.

деятельности. Причиной мутуализма этого типа принято считать социальный инстинкт, естественно развившийся при соревновании разных видов животного мира. При этом соревновании большую вероятность выжить имеют те виды, которые смогли в большей степени приспособиться друг к другу. Известно, что некоторые факты сотрудничества среди людей следует отнести к явлениям, вызванным подсознательными причинами; иногда люди, сознательно не склон­ные к идеализму, совершают героические поступки, чтобы помочь жертве какого-либо несчастья, объясняя потом, что их к этому как бы толкала какая-то внутренняя сила. В данном случае мы, по-видимому, имеем дело также с психоидальным мутуализмом.

Четвертым и наиболее высоким видом сотрудничества является сознательный мутуализм, обладающий наименьшей долей автома­тизма. Поступкам, относящимся к мутуализму этого типа, всегда предшествует сознательное рассуждение о том, следует ли совершить эти поступки и каким образом; причиной же самого такого поступка являются нравственные элементы психики, а в известных случаях также и утилитарные соображения, хотя последние вряд ли мож­но приписать кому-либо, кроме человеческих существ. Приведенное объяснение сознательного мутуализма нельзя считать вполне удов­летворительным, так как при этом производится скачок от биологии в гуманитарные науки. Поскольку, однако, пропасть между ними в настоящее время все еще довольно глубока, трудно требовать строго биологических объяснений явлений сознательного мутуализма. Даже такой позитивист, как Кропоткин, говорит о «более глубоком» про­исхождении нравственных понятий.

Приведенные выше типы взаимопомощи имеют значение не только для сохранения животного мира в настоящем его виде; без них было бы невозможно как само появление жизни на земле, так и ее эволюция. Монтэпо считает, что принцип взаимопомощи тождествен с принципом самой жизни, и С. Левицкий называет взаимную по­мощь первофеноменом жизни. Значение взаимопомощи как фактора эволюции живых существ было понятно уже Дарвину, а в настоящее время может считаться твердо установленным фактом. Бард и Колиас при этом установили, что значение сотрудничества увеличивается по мере развития церебрального кортекса.

Сравнивая отдельные типы взаимопомощи между собой, следует отметить один очень важный факт: более высокие типы мутуализ­ма способны принести живым существам, которые их проявляют,

262

значительно большую пользу, но, с другой стороны, проявление их становится менее обязательным. Развитию разума сопутствует, на­равне с возможностью более совершенных форм сотрудничества, также и развитие сдерживающих начал, индивидуального самосознания, эгоиз­ма и страха. Более низкие формы сотрудничества, наоборот, действуют с обязательностью почти физического закона. Непонимание этого положе­ния является основной ошибкой анархизма, который, основываясь на биологическом аргументе, не сознает различия между более совершен­ными, но менее обязательными, и менее совершенными, зато более авто­матическими, формами мутуализма и потому приписывает всем формам сотрудничества характер одинаковой обязательности, что противоречит современному знанию об этих явлениях.

То, что биосоциология установила о взаимных отношениях су­ществ того же вида, можно вкратце выразить в следующих по­ложениях:

1. Взаимопомощь и сотрудничество существуют, хотя и в разных формах, у живых существ всех видов и играют для их жизни и разви­тия большее значение, чем также существующие между ними сорев­нование и борьба.

2. Эволюция взаимных отношений живых существ того же вида ведет от конкуренции к взаимопомощи. Обратное справедливо только по отношению к некоторым дегенерирующим и вымирающим видам, не способным к дальнейшей эволюции.

3. Высшие животные и человек, обладая способностью к высшим формам сотрудничества, не утеряли его более низкие формы, и прояв­ления таковых не составляют какого-либо исключения.

4. Более высокие формы сотрудничества в своем проявлении имеют характер меньшей обязательности.

Приведенные выше положения не могут не иметь положительно­го значения для выработки наших представлений о социальной жизни вообще хотя бы потому, что положен конец проповеди крайних инди­видуалистов, возведших «беспощадную борьбу из-за личных вы­год на высоту принципа, закона всей биологии, которому чело­век обязан подчиниться, иначе он погибнет в этом мире, основанном на взаимном уничтожении» (Кропоткин). Теперь стало ясно, что био­логический аргумент такого учения не имеет никаких научных осно­ваний, чем и расчищается почва для учений, способных учесть при­родные основы общества. С другой стороны, эти же положения показали, как мы уже видели, неосновательность построений

263

анархистов, которые поспешно применили биологический аргумент сотрудничества, не изучив эволюцию самих типов сотрудничества.

Пока речь идет о роли биосоциологических выводов в вышеука­занном смысле, нет никакой причины ее оспаривать. Другое дело — содержат ли эти выводы какие-либо положительные данные для по­строения научных представлений об общественной жизни людей или для практической политики. В этом отношении существует разногла­сие даже среди солидаристов разных направлений. Для Леона Буржуа нет никакого сомнения, что биологический закон солидарности при­ложим к человеческому обществу; для С. Левицкого он только со­ставляет природную основу общества.

Приведенные выше четыре основные вывода биосоциологии про­верены в применении к человеческому обществу, и их приложение к нему надо поэтому считать вполне допустимым. И также допустимо извлечь пользу из этих выводов в практической политике.

Понимание законов социального развития как нормы, которой можно свободно следовать, но которую политик может и нарушить, хотя бы и с фатальными последствиями, свойственно многим аполо­гетам идеи солидарности. «Сотрудничать или испариться, — говорит, например, биолог Эмерсон, — вот дилемма, которая стоит перед че­ловечеством». Но тот же автор предупреждает, что выводы биосоцио­логии, уясняя некоторые основные принципы, в то же время не спо­собны разрешать социальные задачи. Этим он и ставит применению биологического аргумента необходимые границы: в этих границах и допустимо, и желательно использование биосоциологических выво­дов при политических построениях.

Когда речь идет о возможностях создать общественный строй, в котором солидарность явится не только общественной нормой, но и техническим элементом, то сама собой возникает необходимость в обращении к позитивным наукам, в том числе и биосоциологии. Хотя таким образом применение биологического аргумента в учении современных солидаристов значительно сужено, оно тем не менее является важным звеном в общей цепи их идеологической аргу­ментации. Нельзя создавать общественный строй на одной биосо­циологии, но без учета естественных общесоциальных закономер­ностей его нельзя создать вообще.