«Тимей Локрийский»

Обвинение Платона в плагиате было традиционным увлечением ан­тичной критики. B частности, сообщения о том, что Платон, во время своего пребывания в Сицилии, купил там за очень крупную сумму пифа­горейский трактат и списал с него «Тимея», встречаются неоднократно^[30].

³² TifjLGbia) Лoxqu) 7теді фи%аvvio$. // Platonis dialogi. / Ed. C.P. Hermann, rec. М. Wohlrab. Lipsiae: Teubner, 1907. Vol. IV, р. 407-441.

³³ Датировка Тимея Локрийского — вопрос достаточно спорный, особенно после опубликованной в 1965 годустатьиДжилберта Райла «ТимейЛокрийский», в которой автор с азартом опровергает более или менее общепринятую точку зре­ния, согласно которой этот трактат — неопифагорейское переложение плато­новского диалога, написанное в первые века нашей эры, «Я будудоказывать, — заявляет Райл, — что Тимей Локрийский был написан в IV веке до н.э., еще во время жизни Платона» (Ryle G. The Timaeus Locrus. Phronesis, 10, 1 965, р. 177).

B целом датировка этого трактата менялась следующим образом: со II (пер­вое упоминание о нем у Никомаха) и, по крайней мере, до V века нашей эры трактат «О душе мира» рассматривался как то самое сочинение Тимея Локрий­ского, которое купил Платон и откуда он списал свой диалог; среди современных ученых нет ни одного представителя этой точки зрения. Согласно A.E. Тейлору (7hy/or4.r.Acommentaryon Plato'sTimaeus. Oxford: Univ. press, 1928, pp. 655-664), он был написан в I в. н.э. и относится к жанру неопифагорейских подделок, в нем явственно прослеживаются астрологические идеи, сильно также влияние стоицизма (фатализм). Исследователь пифагореизма эллинистической эпохи X. Теслеф находит, что трактат, приписываемый Тимею Локрийскому, значитель­но менее пифагорейский, чем платоновский «Тимей»; он не находит в нем также ни астрологии, ни фатализма, и в конце концов датирует его IV-III веком до нашей эры. Другой исследователь — Р. Хардер — так же, как и Тейлор относит Тимея Локрийского к I-II веку нашей эры — «золотому веку пифагорейских под­делок», хотя и признает, что в нем много значительно более древних элементов, восходящих, вероятно, к утерянной, ранней редакции того же сочинения. Bcex этих авторов последовательно опровергаетДж. Райл (цит. соч. С. 174—180 ; см. также Ryle G. Plato's Progress. Cambridge: Univ. press,1966). Ho и его собственная почти сенсационная гипотеза не выдерживает критики более умеренных и ос­новательных исследователей (по поводу его книги «Прогресс Платона» вышло целых два критических сборника, во втором из которых и разбирается Тимей Локрийский (The Progress ofPlato's Progress» / Ed.

Он представляет собой краткое и точное изложение платоновского диалога — именно из-за этого он мало привлекал внимание исследо­вателей, так как «историкам философии не очень нравится слишком буквальная близость его к Платону», — пишет А.Ф. Лосев^[31]. To, что Прокл принимает его за подлинное древнепифагорейское сочинение, купленное в свое время Платоном в Сицилии, неудивительно: неизвес­тный автор трактата стремился создать именно такое впечатление у чи­тателя, воспроизводя возвышенный «пифагорейский» стиль и древний дорийский диалект, а также прямо указав, что автор этой речи — Тимей Локриец.

Однако для нас заблуждение Прокла не так существенно, как для исследователя платоновской философии: мы имеем в нашем распоря­жении образчиктого «пифагорейского стиля», о котором говорит Прокл, хотя это и не источник «Тимея», а его пересказ. «Полное тождество его рассуждений с соответствующим диалогом Платона», о котором гово-

рит А.Ф. Лосев³⁵, делает его еще более ценным материалом для стилис­тического сопоставления.

Идентифицировать описанный у Прокла «сократический стиль» с какими-либо из известных нам текстов легче, чем «пифагорейский». Пе­речисленные Проклом его главные черты — тщательное ведение дока­зательства, разъяснение на примерах и образах, ироничность и легкость, разговорчивость и общительность — отличительные свойства «сокра­тических» диалогов Платона. K тому же сам Прокл говорит о том, что «если Платон и соединил в каком-нибудь месте черты Пифагора с черта­ми Сократа, то сделал он это именно в «Тимее», и это отличает «Тимея» от всех остальных диалогов. Таким образом, говоря о сократическом стиле, Прокл имеет в виду все остальные диалоги Платона,- за исключе­нием «Государства», в котором Прокл также склонен видеть не сократов­ское, а именно египетское влияние, и «Законов», где Сократ вообще не упоминается. «Тимей», «Государство» и «Законы» действительно пред­ставляют собой особую группу поздних произведений Платона: диалог, чередование вопросов и ответов, тезисов и антитезисов сменяется в них последовательным изложением тезисов; их еще нельзя назвать тракта­тами, но это уже монологи. B «Государстве» монолог произносит сам Сократ, в «Тимее» он уже выступает только слушателем, и наконец, в «Законах» фигура Сократа исчезает вовсе.

Зная, какие тексты имел в виду Прокл, рассуждая о смешанном стиле «Тимея», мы можем не только проверить достоверность его заключе­ний, но и выяснить, что конкретно означают его не совсем ясные опре­деления двух стилей. Главные противопоставленные друг другу черты — это «то аттодеіхтіхоѵ» или «доказательность» сократического стиля и «то аттофаѵпхоѵ», или «декларативность» пифагорейского. Как же это сле­дует понимать?

Во-первых, сократические диалоги можно противопоставить сочи­нению Псевдо-Тимея по чисто внешнему признаку: с одной стороны, беседа несколькихдействующихлиц, в которойдоказывается (аттодеІхѵитш) правильность или неправильность одной или нескольких точек зрения по определенному вопросу, а с другой — систематическое изложение цельного учения о мире, его причинах, началах и устройстве, не подверга­ющееся никакому сомнению и потому не нуждающеесявдоказательствах. «Тимей» действительно занимает некое срединное положение между ними: так, например, «Теэтет», подобно многим другим диалогам Пла­тона, представляет собой формально беседу двух афинян — Терпсиона и Эвклида, в которой Эвклид рассказывает то, что когда-то рассказывал _ему Сократ о беседе, происходившей еще раньше между Сократом, ки- ренцем Феодором и Теэтетом. Такое количество опосредующих звеньев между автором и содержанием диалога создает своеобразный эффект, характерный для сократического диалога вообще: перед читателем чей-то любопытный разговор, содержание которого может навести на некоторые размышления; но это ни в коем случае не поучение, не учение и не от­кровение, ибочвсё это должно исходить от некоего авторитета, а здесь формально нет ни Платона — он записал рассказ через третьи руки — ни Сократа, ибо он только задает вопросы, а не поучает.

Напротив, трактат Тимея Локрийского начинается прямой ссыл­кой на авторитет: «ТимейЛокриец сказал так...» (фигура пифагорейского математика стала к I векудо н.э. весьма авторитетной благодаря диалогу Платона). Далее следует последовательный рассказ о том, что есть на самом деле — серьезное учение или откровение истины — в зависимос­ти от того, насколько убежден в его истинности читатель.

Во-вторых, ту же противоположность аподиктического и апофан- тического характера можно обнаружить и на более глубоком уровне, для чего потребуется сопоставить небольшие отрывки текстов. Трактат Псев- до-Тимея «О душе космоса» начинается с изложения (а не выведения и не обоснования) основных универсальных предпосылок, или «начал», как стало принято называть их после Аристотеля:

«Тимей Локриец сказал так: есть две причины всего, а именно, ум — причина того, что возникло согласно рассуждению, и необходимость — [причина того, что возникло] путем насилия согласно телесным потен­циям. Первая из них [принадлежит] природе блага и называется богом, а также началом всего наилучшего, а второстепенные и вспомогатель­ные причины возводятся к необходимости.

Всё же, что есть вообще — это идея, материя и чувственно-воспри- нимаемое (то аіоЯцтоѵ), как бы их порождение. Идея существует всегда, невозникшая и пребывающая в неподвижности, тождественная по при­роде, умопостигаемая, образец для всего возникающего, всего, что на­ходится в изменении. Вот так, примерно, можно рассказать и помыслить об идее.

Материя же — это то, на чем отпечатываются изображения (то 'zxpayehv), мать, кормилица и родительницатретьей сущности, ибо она воспринимает в себя уподобления, ибо все, что возникает, она произво­дит на свет так, будто оно отпечатывается в ней. Он говорит, что эта материя невидима, но при этом не неподвижна; сама по себе она бес­форменна и безобразна, но приемлет всякую форму; она поделена меж телами и принадлежит природе иного; еще ее называют местом и про­странством.

Таковы эти два начала, причем первый из них — эйдос — имеет смысл мужского начала и отца, а материя — женского и матери; третье же [начало] — их порождения»^[32].

Перед нами — четкая и универсальная система, изложенная с же­лезным схематизмом школьного учебника: называются по именам две причины «всего» или Универсума, и три основные части «всего». Каж­дое из пяти имен получает обстоятельное и всестороннее определение, вернее, длинный перечень свойств, указывающих на его соотношение с другими элементами системы.