СОЛОВЬЕВ И ОРУЭЛЛ

Соловьева и Оруэлла ничто не роднит. Разные страны, разные эпохи, разные идеи. Один — русский философ конца XIX века, почти незнакомый миру, другой — прославленный на весь мир ан­глийский писатель середины XX века.

агностик. Единственная причина, по которой я объединил их под одной обложкой, это исключительно живое чувство, что обоих волновала проблема зла, зла в истории, неизбежного зла. Коммен­тируя их книги, их взгляды на мир, я шел как был двумя путями, казавшимися параллельными, то есть не пересекающимися.

И все же в диалоге Уинстона и О’Брайена четко вырисовывает­ся силуэт одного персонажа, который фигурировал и в «Трех раз­говорах», где он был опознан и назван. Это дьявол. Тем не менее этого недостаточно, чтобы перебросить между этими авторами мостик. Дьявол повсеместно присутствует в литературе двух по­следних веков, особенно в русской и английской литературах. Дья­вол и его разновидности известны всем или почти всем религиям. Один из героев Достоевского заявляет, что многие из тех, кто ве­рит в беса, не веря в Бога. Ho дьявол — не объект веры, хоть от не­го никуда и не деться. Если он становится объектом веры, к нему привязываешься. О’Брайен верит в дьявола и от его имени обра­щает Уинстона. После этого Уинстон прозябает в неживом состоя­нии, в полнейшем безразличии и к жизни, и к смерти, он в аду.

И все же один эпизод романа позволяет поставить этих авторов рядом. Речь не идет об общности взглядов или веры: напротив, Оруэлл и Соловьев рассказывают о противоположных вещах, ве­дущих к противоположным результатам. Ho их рассказы построе-

161

Министерства Любви. Если чи-

таешь внимательно, то тебе открывается: он построен на манер страстей Господних.

Страсти Господни — это смертельная битва со злом, чей исход важен для очень многих, и сосредоточение этой битвы на личнос­ти одного человека, от победы или поражения которого зависит, каким будет мир в течение долгого времени. Уинстон, этот «по­следний человек», как называет его О’Брайен, — центральная фи­гура этой битвы. Ero поражение знаменует победу дьявола. Как ла­пидарно заявляет О’Брайен — наш приказ: Ты есть. Если Уинстон уступит, дьявол докажет свою созидательную силу, не меньшую, чем у Бога. Будет положено начало антисотворению мира. Таким образом, Уинстон занимает в романе Оруэлла положение сродни положению Христа.

Вот отчего до тех пор, пока не будет разыграна вся партия, изу­веченное тело «последнего человека» представлено не толпе — ведь он последний, — а самому себе в зеркале. Оруэлл пишет нам в подробностях при самом ужасающем освещении, которое и не снилось ни одному художнику, полотно «Ессе Homo»*.

Ho как же слаб этот «последний человек»! Он заживо гниет. Он не верит в Бога, на что ему указывает О’Брайен, не верит в Хрис­та, о котором он никогда не слыхал и чье имя ни разу не упомяну­то в романе^[87]. Злой с детства, деградировавший от жизни в Океа­нии, участвующий в грязных партийных делах, некрасивый, по­трепанный, утомленный задолго до последнего выпавшего ему испытания, — таков защитник человеческой природы.

Ho как же Уинстону сохранить в себе человека? Только дока­зав, что он способен на безграничное милосердие, на которое ни один мужчина даже в расцвете физических сил не способен. Ему назначена «комната сто один» с самым страшным испытанием. Кто способен пережить это? Кто не завопит в последнюю минуту: «Отдайте им Джулию! He меня!» О’Брайен еще раз убедился в своей правоте. Уинстон получил по заслугам. Каков Уинстон — та­ково человечество. Испытание окончилось. Зло сильнее, нужно служить ему. Дьявол выиграл процесс, зло оправдано.

Апокалипсис можно рассматривать как род обучения в процес­се решительного испытания, выпавшего человечеству под конец истории. Это испытание состоит не в том, чтобы разгадать тайну, завладеть чащей Грааля[88] или отыскать талисман. Оно не носит ха­рактера посвящения в таинство. Оно — из области нравственной: требуется различить добро и зло и сделать выбор. B этом смысле «1984» является частью апокалиптической литературы, с тем же правом, что и «Три разговора».

Сюжеты и конец произведений двух авторов различны. B «Трех разговорах» антихрист правит с помощью убеждения, связывая по рукам и ногам людскую волю. Почти никто не в силах устоять пе­ред ложью, но все же немало и тех, кто выдерживает и образует христианскую церковь и синагогу. Спасение приходит от постоян­но призываемого Бога, и этот всепобедительный, держащий свои обещания Бог вмешивается в земные дела. B «1984» предложено невероятное зрелище прямой власти дьявола. Дьяволу более ни к чему маскироваться перед людьми. Он намерен сломить их. Оста­ется последний: Уинстон, самый слабый из всех.

Апокалипсис по Оруэллу соответствует протестантской вер­сии, суть которой в обших чертах в том, что человек бессилен до­стичь спасения. Оруэлл испытал это на своей шкуре, затерявшись однажды среди клошаров Лондона и Парижа, а затем, отправив­шись сражаться в Испанию. Несмотря на свою верность социали­стическим идеям, он, как и Уинстон, понял, что от пролетариев ждать нечего. Трудно найти более антипелагистское* произведе­ние, чем «1984», в котором человеческая натура предстает оконча­тельно испорченной. Это апокалипсис sola gratia[89]. Поскольку ми­лости не хватает, это апокалипсис от противного, теологически не­оспоримый, противоположный библейскому апокалипсису.

У русского мыслителя и английского писателя есть и общее: инстинктивное презрение к спиритуализму, сбивающему людей с пути, по которому они могут спокойно, разумно идти навстречу добру. Соловьев и Оруэлл стремятся к реальному, которое откры­вается лишь в отказе от возвышенного и при смиренном взгляде на то, что человеку по силам. Накануне смерти оба восхищаются про­стыми вещами, обычным, но настоящим миром, где возможны удовольствия, дружба, работа, игра — миром, в котором Генерал, политический деятель находят себе применение и где Уинстон на­певает себе под нос:

Апельсинчики, как мед...