Глава VII Проклятие Уинстона

Благодаря молодой женщине Уинстон Смит, член внешней пар­тии, опустошенный морально и физически, в несколько недель об­ретает любовь, ум, память, связь с природой, но все это лишь до определенного момента.

Уинстон захвачен непосредственностью Джулии. Она радуется каждому дню, не противится естественному влечению. He задумы­ваясь, похищает во внутренней партии настоящие кофе и шоколад, а главное — знает, где можно укрыться от всевидящего ока партии. Она в большей степени презирает партию, чем ненавидит, а в еще большей игнорирует ее и старается забыть о ее существовании. «Книга» Голдстейна не вызывает в ней ни малейшего любопытст­ва. Дотрагиваясь до Джулии, Уинстон испытывает, каково подлин­ное настоящее, а не то вечно лживое настоящее, в котором ему приходится жить, каков каждый непосредственный мигбытия. Об­ретя настоящее, он начинает прозревать значение прошлого — подлинного прошлого. B комнате, которую им удалось снять в про­летарском квартале у старьевщика (позже окажется, что он являет­ся агентом полиции мысли), некоторые предметы напоминают об исчезнувшем мире, как, например, стеклянное пресс-папье — ма­ленький осколок истории, который забыли сфальсифицировать, послание столетней давности для того, кто умеет читать. Носталь­гию в душе Уинстона будит и старинная считалка, от которой в па­мяти остались лишь четыре строчки:

Апельсинчнки, как мед,

B колокол Сент-Кпемент бьет.

И звонит Сент-Мартин:

Отдавай мне фартинг!

Вышедшие из употребления слова, исчезнувшие места. Эти строчки ценны особой аурой, отсылающей к иным временам, по­этичностью. Это противоядие от новояза. Ho поскольку зло всегда сильнее добра, именно антиквар-шпион учит его этой считалке, а О’Брайен позже досказывает последние строчки:

И Олд-Бейли ох сердит:

Возвращай должок! — гудит.

Bce верну с получки! — хнычет Колокольный звон Шордитча.

Уинстон заново обретает ум: О’Брайен дал ему «Книгу», он изучает ее, получая теоретическое подтверждение тому, что смут­но ощущал. У него появляется надежда, он готов к борьбе. Наде­ется он на пролов, на будущий бунт бедняков. Под руководством О’Брайена он вступает в тайное общество «Братство».

Теперь ему не так страшно жить. Он верит в свой разум: «Сво­бода — это возможность сказать, что дважды два —- четыре». Он верует в свой внутренний мир, где хранит любовь. «Они не могут в тебя влезть», — говорит ему Джулия. Они не могут сделать так, чтобы он перестал любить Джулию. Появляется цель — не остать­ся в конце концов в живых, а остаться человеком, и это кажется возможным. B этот момент они и арестовывают их с Джулией.

После многих месяцев истязаний, после метафизического спора с О’Брайеном, тот бросает Уинстону: «Вы полагаете, что вы мораль­но выше нас, лживых и жестоких? — Да, считаю, что я выше вас».

Это поворотная точка. До сих пор Уинстон капитулировал, но с намерением оставить неприкосновенной свою человеческую суть, какой бы мизерной она ни была. Он выставлял для них своего двойника. О’Брайен берется за этот человеческий мизер по-друго- му, иными методами. Ero цель — убедить Уинстона, что он заин­тересованное лицо в великом люциферовом проекте и заставить его по доброй воле принять в нем участие.

О’Брайен начинает с того, что напоминает Уинстону, под чем он подписался, вступая в «Братство». Включает запись их разговора. Уинстон обязался лгать, грабить, убивать, сжигать кислотой дет­ские лица и г.д. Нравственное превосходство Уинстона весьма при­зрачно. Ho главное для О’Брайена лишить узника последней капли человечности, которую Уинстон пытается защитить и отстоять.

«Вы последний человек. Вы хранитель человеческого духа. Вы должны увидеть себя в натуральную величину. Разденьтесь».

Уинстон созерцает себя в зеркале: «Из зеркала к нему шло что-то согнутое, серого цвета, скелетообразное. Существо это пугало да­же не тем, что Уинстон признал в нем себя, а одним своим видом. Он подошел ближе к зеркалу. Казалось, что он выставил лицо впе­ред, — так он был согнут. Измученное лицо арестанта с шишко­ватым лбом, лысый череп, загнутый нос и словно разбитые скулы, дикий, настороженный взгляд. Щеки изрезаны морщинами, рот запал». Описание его физического облика растягивается на три страницы: тут и колени, что толще бедер, и грязь, и раны, и выпа­дающие зубы. Hy прямо-таки узник Освенцима или Колымы. «Вы гниете заживо, — говорит О’Брайен. — Видите, кто на вас смот­рит? Это — последний человек. Если вы человек — таково чело­вечество».

Уинстона били, ломали, он валялся в собственной рвоте, каню­чил о пощаде. Предал всех, во всем сознался. «Как, по-вашему, мо­жет ли человек дойти до большего падения, чем вы? — Я не пре­дал Джулию!» Хотя, скорее, предал: ведь он рассказал им все, что о ней знал, в мельчайших подробностях описал их встречи, все, что они говорили друг другу, их ужины с едой, купленной на чер­ном рынке, их невнятный заговор против партии. Ho О’Брайен по­нимает, что Уинстон имеет в виду, говоря, что не предал Джулию: его чувства к ней остались прежними.

И перевоспитание начинается заново. Оно затянется на годы, ме­тоды будут изменены. Уинстона больше не истязают. Он упражняет­ся в интеллектуальной капитуляции, постигает глубинный смысл лозунгов: «Свобода — это рабство»,