Тоталитаризм — это понятие, принятое Оруэллом

. Оно объеди­няет фашизм, нацизм и коммунизм под единым экономическим (централизованная экономика), социальным и политическим (сис­тема каст) определением. Есть еще одна составляющая: организо­ванная ложь (organized lying).

Ty же характеристику тоталитаризма находим мы и в романе. Значит ли это, что объединенные в одно понятие фашизм и комму­низм должны рассматриваться как идентичные режимы? Оруэлл поддерживает идею их идентичности по политическим причинам. Английские писатели, — пишет он, — считающие, что коммунизм и фашизм суть одно, видят в них два чудовищных зла, с которыми пристало сражаться насмерть. A всякий англичанин, считающий, что это противоположные друг другу вещи, думает, что обязан встать на защиту одного против другого. Ho означает ли, что они и впрямь одно и то же? По этому поводу Оруэлл высказывается не слишком ясно. Из-за принадлежности к левым он а ргіогі ненавидит фашизм, под которым понимает разом и Гитлера, и Муссолини, и Франко. Однако его личный опыт, идущий вразрез с идеями левой среды, в большой степени является опытом общения с коммуниз­мом. B Испании он столкнулся сразу и с тем и с другим. B книге «Во славу Каталонии» он поразительно нейтрален по отношению к фашизму. Он даже испытывает некое братское чувство к тем, кто находится в траншеях напротив, поскольку, как он убеждается, они ничем не отличаются от тех, на чьей стороне сражается он. Для не­го было настоящим ударом обнаружить в лагере республиканцев методы сталинского коммунизма. C этой минуты он будет держать­ся особняком и войдет в число тех, кто отказывается выбирать из двух зол наименьшее и борется с обоими. И все же нельзя сказать, что в представлении Оруэлла эти два зла уравнены. Чем больше он размышляет на эту тему, тем явственнее тоталитаризм становится некой моделью, которая существует в нескольких неравноценных воплощениях. Самым удаленным воплощением модели является фашизм, чуть ближе нацизм, а сталинский коммунизм еще ближе. Потому в «1984» почти нет ссылок на фашизм или нацизм. 0 фа­шизме муссолиниевского типа вообще не могло идти речи: зти был тоталитаризм намерений, театральный. Он не мог внушать метафи­зический ужас. Почти нет в романе и разоблачений нацизма с его чудовищной, порой очень действенной эстетикой. Нет там откры­той преступности, выставления напоказ насилия. Нет участия на­родных масс. И наконец, нет обожания Volk*, ни любой другой из националистических форм. B трех сверхдержавах, ставших одно­родными, различия между нациями и национальными культурами стерлись. Ангсоц — всеобщая общественная система, а добрая ста­рая Англия утеряла даже свое имя. И напротив, сталинское вопло­щение модели тоталитаризма полностью заполнило роман. Это са­мое близкое к модели воплощение и стало трамплином, от которо­го отталкивается писательское воображение.

B «1984» коммунизм повсюду. Ha него указывает ряд черт, по­заимствованных непосредственно в советской действительности 30-х годов. B конце 30-х годов к Оруэллу стали поступать свиде­тельства людей из его окружения, начиная с Кёстлера. B 1938 году он делает критический разбор книги Юджина Лайонса («Назначе­ние утопии»), а в 1939-м книги H. де Базили («Россия под властью Советов»), До конца своей жизни Оруэлл пристально наблюдает за советской действительностью.

CCCP времен больших чисток и процессов и составляет ре­альность, с которой соотносится роман. Уинстон получает зада­ние переписать куски в речах, чтобы предсказанное там совпада­ло с тем, что произошло на самом деле. Труженики Океании вы­ходят на манифестацию и скандируют слова благодарности Старшему Брату: за «новую и счастливую жизнь под его мудрым руководством». Это лозунг Сталина, выдвинутый в 1936 году. Или вот товарищ Огилви, который «не пил и не курил, не знал иных развлечений, кроме ежедневной часовой тренировки в гимнасти­ческом зале; считая, что женитьба и семейные заботы несовмес­тимы с круглосуточным служением долгу, он дал обет безбрачия. Он не знал иной темы для разговора, кроме принципов ангсоца, иной цели в жизни, кроме разгрома евразийских полчищ и выяв­ления шпионов, вредителей, мыслепреступников и прочих измен­ников». Разве это списано не со Стаханова, не с положительных героев Островского, не с литературы «социалистического реализ­ма», не с «нового человека» из пропагандистских статей? Когда Уинстона задержали, стали пытать, «он признался в убийстве видных деятелей партии, в распространении подрывных брошюр, в присвоении общественных фондов, в продаже военных тайн и всякого рода вредительстве. Он признался, что стал платным шпионом Остазии еще в 1968 году. Признался в том, что он веру­ющий, что он сторонник капитализма, что он извращенец. При­знался, что убил жену, хотя она была жива и следователям навер­няка зто было известно. Признался, что много лет лично связан с Голдстейном и состоит в подпольной организации, включающей почти всех людей, с которыми он знаком». Это не лишенное иро­нии преображение реальных событий — до войны вышли тол­стенные тома, в которых содержалось подробное описание про­цессов по «шпионажу и саботажу».

Политический режим ангсоц представляет собой «аморфные массы», управляемые партией, которая раздваивается на внутрен­нюю, пользующуюся некоторым количеством привилегий, и нахо­дящуюся под ней внешнюю партию. Этот режим следует социалис­тической логике. «В годы после революции она [партия] смогла за­нять господствующее положение почти беспрепятственно потому, что процесс шел под флагом коллективизации. Считалось, что, если класс капиталистов лишить собственности, наступит социализм; и капиталистов, естественно, лишили собственности. У них отняли все заводы, шахты, землю, дома, транспорт; а раз все это перестало быть частной собственностью, значит, стало общественной собст­венностью». Это уж никак неприменимо ни к фашизму, ни к нациз­му, а исключительно к советской практике и законности, которую этот режим установил для себя: социалистической законности.

Оруэлл пытался нащупать ядро системы, благодаря которому раз­розненные и парадоксальные факты могли быть объяснены. Он опи­сал в романе явления, которые к 1949 году советский строй еще не развил, — они появились позднее и прижились главным образом на азиатской почве. Страна Советов восторгалась поступком Павлика Морозова, предавшего своего отца, и, начиная с 30-х годов, родители стали следить за тем, что говорят при детях. Ho по-настоящему одной из опор системы сделали испорченных детей в Китае. B «1984» дети одеты в «форму разведчиков — синие трусы, серая рубашка и крас­ный галстук». Вот один из них, девятилетний мальчуган: «В глазах у мальчика бьша расчетливая жестокость, явное желание ударить или пнуть Уинстона, и он знал, что скоро это будет ему по силам, осталось только чуть-чуть подрасти». Таков отпрыск одного из членов партии. Пуританство, или, скорее, отвращение к сексуальной жизни в CCCP осталось в зародыше, в Китае же расцвело пышным цветом. «Партия стремилась убить половой инстинкт, а раз убить нельзя, то хотя бы из­вратить и запачкать». A вот как объясняет это Джулия: «Дело не толь­ко в том, что половой инстинкт творит свой собственный мир, кото­рый неподвластен партии, а значит, должен бьггь по возможности уничтожен. Еще важнее то, что половой голод вызывает истерию, а она желательна, ибо ее можно преобразовать в военное неистовство и в поклонение вождю». To, как Уинстон работает в тюрьме над собой, над своим перевоспитанием, то, как О’Брайен относится к тюрьме — будто это не место лишения свободы, а школа или больница, где Уин­стону должно быть возвращено умственное здоровье, — этому анало­гов в сталинской России не было, но в более поздний период такие ве­щи практиковались в Институте Сербского и в Китае, в «Школах 7 мая» — это название является эвфемизмом, придуманным маоистами для обозначения концентрационных лагерей.

Хотя Оруэлл и допускает некоторую незначительную общность между фашизмом, нацизмом и коммунизмом, только последний кажется ему по-настоящему «глубоким». Специфические черты нацизма — фантазии местного характера, побочные детали — ме­шают воспринимать само явление, в чистой форме представленное лишь советским вариантом. Фашизм и нацизм кажутся черновым наброском, стоит сопоставить их с почти законченной и ставшей классической советской моделью. Оруэллу видно, в чем она еще может быть усовершенствована, и потому ему случается предуга­дать китайские нововведения.

Можно ли в таком случае рассматривать «1984» как анализ коммунистического строя? Так его воспринимают читатели, живу­щие при этом строе. B официальной советской прессе долгое вре­мя наглухо молчали об Оруэлле. Однако это проклятое имя все же всплыло там в 1984 году, но лишь как имя автора, разоблачившего Соединенные Штаты Америки и даже больше — «высшую стадию капитализма». Ha Западе тоже нашлись критики, подхватившие этот посыл^[65]. Для всех философов и историков, занимающихся ис­следованием явления под названием «коммунизм» — знакомо ли оно им по личному опыту или нет, «1984» — неисчерпаемый клас­сический источник, который будто наделен способностью обога­щаться по мере того, как явление это развивается и познается. Для советского миропорядка Оруэлл то же, что Барк* для французской революции, а Токвиль — для демократии.

Это вовсе не означает, что нарисованная Оруэллом картина не расходится в некоторых важных моментах с советской реальностью

Первое несоответствие в том, что советский строй, хотя и на­поминает ангсоц, все же не достиг той степени законченности, по­следовательности, которые присущи Океании. Ha это есть обосно­ванный ответ Колаковского: «Большинство понятий, к которым мы прибегаем, описывая социальное явление большого масштаба, не имеют совершенных по форме эмпирических аналогов. Никогда не существовало абсолютно чистого капитализма, что нисколько не мешает нам делать различие между капиталистическим мето­дом ведения хозяйства и докапиталистическим, и это весьма по­лезно. Тот факт, что не существует абсолютной свободы, не меша­ет отличать свободную страну от деспотической, да так, чтобы это было и обоснованно, и понятно. Лучшие образцы тоталитарного общества ближе к их замыслу, чем любое из капиталистических обществ к своему»^[66].

Второе несоответствие в том, что Океания невозможна в прин­ципе. Государственный строй, описанный в романе, несовместим с жизнью людей и, в конечном счете, с вечной властью, к которой стремятся правители Океании. Совдепия живуча по крайне мере потому, что обеспечивает выживание людского сообщества на дан­ной территории, да и власть удерживается там, не измененяясь, без малого семьдесят лет. Это несоответствие возвращает нас к перво­му: всякий коммунистический режим несовершенен в сравнении с Океанией, но и кое-что проясняет. Дабы выжить, режиму, правите­лям должно остановиться на полпути. Если контролировать людей настолько, насколько этого требуют сам строй и образ правления, люди начнут вымирать. Отсюда необходимость некоего зазора между властью и людьми, чтобы люди могли хоть на время обрес­ти отдохновение. Если хозяйство сделать плановым на все сто про­центов, оно перестанет быть эффективным. Значит оно должно производить товары хотя бы в минимальных размерах, чтобы не дать людям умереть и обеспечить им трудоустройство — C одной стороны, позволить партии удержать власть — с другой. Как мы увидим, Оруэлл все это понимал.

Третье несоответствие, выявленное не так давно Зиновьевым, состоит в том, что советский режим не столь притесняющий, как в

Океании, о чем свидетельствует искреннее принятие его большин­ством населения^[67].

Советский строй приемлем для людей в той мере, в какой OH допускает некоторые человеческие удовольствия и порождает но­вые. Обычные удовольствия выживают, затаившись в неких зазо­рах, оставленных намеренно. Пролетариям позволена определен­ная эмоциональная жизнь; незатейливые и грубые удовольствия, связанные с постелью и столом, допустимы. Они пьют отврати­тельное пойло, но в неограниченных количествах. Есть и такие удовольствия, что порождены строем: злоба, лень, безответствен­ность, возможность заставлять страдать и унижать. Низкие удо­вольствия, но все же удовольствия, и, раз к ним привыкнув, труд­но обойтись без них. A сама система от этого только выигрывает, приобретая стабильность. Тысячи страниц Зиновьева пополняют досье о деградации человеческой натуры и морали при советском строе, сопровождаемой постыдными удовольствиями. B целом картина жизни в Океании чернее, чем в СССР, и схематичнее, по­скольку описан некий чистый тип общественного устройства.

Правда ли то, что этот строй принимается людьми? Он функци­онирует, лишь прибегая к компромиссам. Будучи враждебным природе, он может держаться, лишь ухватившись за что-то, позво­ляя исключения и отсрочки, терпя симбиоз с природой, которую он не может окончательно уничтожить, не уничтожив самого себя.

Эти компромиссы воспроизводятся и на индивидуальном уровне, повторяя, хотя и в новом и чудовищном виде, древнее различие между частным и общественным. Чудовищное проис­текает из того факта, что различие не позволено: в теории все принадлежит всем. Советский человек обязан соответствовать до самых потаенных уголков души новому человеку, который будто бы порожден советским строем. Ero речь должна следовать кано­нам казенного языка, нравственность — ориентироваться на тре­бования партии, общение с себе подобными — подчиняться не­ким правилам, установленным государством. Более того, он, по крайней мере внешне, становится общественным, социальным раньше и в большей степени, чем в других государствах. Семей­ные узы ослаблены. C детства им занимаются школа, молодеж­ная организация и военрук. Ha работе он находится в коллективе, чья власть над ним превосходит ту, что положена в рамках кон­тракта в обычном обществе. Коллектив и профсоюзная организа­ция стремятся сломать внутренние преграды, границы между ин­дивидом и обществом.

Колхозник, совхозник и рабочий, с потрохами принадлежа коллективу, получают некий статус — это не статус наемного ра­бочего в современном мире, не статус средневекового крепостно­го и даже не статус раба в античном обществе. Античный раб был защищен самой своей обездоленностью: она ставила его под за­щиту богов и всеобщей морали. Он был защищен в той мере, в ка­кой телесно принадлежал хозяину, чей статус был статусом сво­бодного человека. Презирая рабское состояние, хозяин порой и сам впадал в него, отдаваясь низким страстям в отношении свое­го раба. И все же раб находился в положении, совместимом, пусть и на самом низком уровне, с человеческой жизнью. Ему была га­рантирована жизнь, что юридически и нравственно оправдывало его положение. Он мог на своем уровне принимать участие в се­мейной жизни тех, кому принадлежал. Mor сохранять доброде­тель и даже заставить хозяина признать свое превосходство. Вер­но, не очень-то приятно быть хозяином Эпиктета!* Филемон, по­лучив письмо от святого Павла, доставленное рабом Онезимом, мог лишь вытянуться перед ним в струнку! Словом, статус раба был правовым и соответствовал реальной исторической ситуа­ции. Советский гражданин (как и гражданин Океании) во всех смыслах бесправнее. У него нет хозяина. У него лишь начальни­ки, которые не свободны. Хозяин раба сам раб: от этого содрога­лись античные времена. Статус советского гражданина не при­знан юридически, а значит, не подлежит исправлению. Считается, что он «новый человек»: свободный, даже освобожденный. Это ложное понимание невыносимо, оно делает его жизнь хуже жиз­ни раба. И потому (свидетельство Солженицына на сей счет не единственное) он испытывает чувство облегчения, когда пересту­пает лагерный порог. Ero материальное положение ухудшается, поскольку он перешел от сносных условий жизни домашнего ра­ба к условиям жизни раба на плантации. Однако в моральном его состоянии происходит сдвиг в положительную сторону. Ему боль­ше не нужно участвовать в комедии под названием «свобода при социализме». Он получил доступ к определенному статусу зека, восстановлен в неких, пусть и ничтожных правах, существовав­ших на всем протяжении человеческой истории и в этом смысле естественных. Он перешел в ранг раба.

Te же, что остались за пределами лагеря, — а их большинст­во, — должны по полной программе терпеть раздвоение между ро­лью и реальностью. Раз все должно быть отдано коллективу, обще­ству, все и отдается, но только понарошку. Гражданин выражается казенным языком, «как свинья», ведет себя с окружающими, исхо­дя не из взаимного интереса, а с позиции силы. Он все отдал, что­бы теперь все тащить. Он поступает так, чтобы оградить сферу личного, единственного, что ему дорого и близко. Раб должен был отдавать все свои силы, но не душу. У него оставалось нечто лич­ное, и немалое. He будучи рабом, но принужденный отдавать всю свою душу, советский человек вообще ничего не отдает. Вернее, он делегирует обществу своего двойника. Так, чем больше он во­влечен в сферу общественного, тем больше он уходит в себя, B личное, прячется за лживой маской.

Это дает ему некие преимущества. Пользуясь раздвоением, он полностью принадлежит себе. Двойник — на виду, а он сам в укрытии. B этом смысле Зиновьев прав: советский строй принят народом. И даже дважды. Первый раз, когда гражданин голосует, участвует в демонстрациях, в собраниях, в «общем деле». вто­рой раз, когда раздвоение позволяет утаить частицу личного. Внешний конформизм желателен, ведь он служит прикрытием. Он и ребенка своего воспитывает таким же: единственный способ во­оружить его для ожидающей его жизни — научить раздваиваться, следить за тем, чтобы внешне не отклоняться от нормы самому и не давать отклоняться другим. Если же кто-то отклоняется, с ис­кренним возмущением следует выдать его, ведь он подвергает опасности всеобщее равновесие.

Этого равновесия на самом деле не существует, и ему это изве­стно. Приятие существующего положения вещей покоится на убеждении, что изменения могут быть лишь в худшую сторону. Компромиссы, допущенные системой, временны. Как только у власти достанет сил и представится возможность, она двинется в наступление и развернется согласно всему тому, что заложено в ней. Ha индивидуальном уровне это означает новое наступление на сферу личного. He исключено, что социалистическая «социали­зация» начнется раньше, хрупкая семейная скорлупа будет разби­та, и планка участия в «общественной жизни» будет поднята. Предчувствуя возможность изменения к худшему, гражданин ста­новится консерватором. A плодами его консерватизма пользуется все та же система, поскольку оппозиция исключается.

Дабы сохранить в себе некую личную оппозиционность, граж­данин противостоит любому проявлению оппозиции и отчаянно держится за status quo. Для него важно одно: чтобы не была запу­щена дробильная машина.