Случайность

Случай щедр, но ненадежен Демокрит И случай, бог-изобретатель

А.С. Пушкин

К дискуссиям о случайности

Начну с цитаты из книги Л.А. Растригина "Этот случайный, случайный, случайный мир":

"Прежде, чем начать путешествие по миру случая, автор решил вы­яснить, как определяют случайность авторитетные книги.

Для начала я обратился к ,философскому словарю. На стр. 323 этого словаря, изданного в 1968 г. , черным по белому написано: “Случай­ность — см. необходимость и случайность". Сразу же тем самым в душу были заронены первые крохи сомнения. Далее было не легче — в реко­мендуемой статье словарь категорически отождествляет случайность и несущественность. "Случайность имеет свое основание не в сущности данного явления... "

После столь недвусмысленного замечания в философском словаре писать книгу о случайности просто неудобно — ведь научно­популярные книги следует писать лишь по существенному (а не по слу­чайному) поводу. Сказать прямо, после подобных размышлений у авто­ра опустились руки. Стоит ли писать книгу о случайности?

Обращение к авторитету К.А. Тимирязева, который имел вполне определенный и (увы!) распространенный взгляд на случайность, тоже

не принесло радости. Он сказал: "... что такое случай? Пустое слово, ко­торым прикрывается невежество, уловка ленивого ума. Разве случай существует в природе? Разве он возможен. Разве возможно действие без причины?" ("Краткий очерк теории Дарвина"). Правда, К.А. Тимирязева можно понять, т. к. жил он в то время, когда ряда наук еще и в почине не было, а некоторые лишь зарождались.

После такого обращения со случайностью не написать книгу о слу­чайности было нельзя, хотя бы для ее реабилитации. Ведь эдак теорию вероятностей можно зачислить в псевдонауку, а математическую стати­стику почитать "уловкой ленивого ума". Во всех приведенных цитатах случайность рассматривается как нечто неприличное, стыдное, о чем не говорят в благовоспитанном обществе. Сквозь эти цитаты четко прогля­дывает следующая "педагогическая" мысль: "Случай — бека! Не бери его в ручки, брось, запачкаешься! Возьми лучше поиграйся вот этим — необходимостью. Видишь, какая она чистенькая и понятненькая. Вот так и действуй!" И дитя, воспитанное подобным образом, немедленно убеждается, что случай, действительно "не того", а необходимость — это то, что нужно".

(Как это точно подметил Растригин общее настроение многих наших философов, да и ученых, пожалуй! Действительно, у нас не "любили" случайность и, напротив, всячески старались "под­нять на щит" необходимость, законосообразность).

"Если шел и дошел, то это строго необходимо, а если поскользнулся и расквасил нос, то уж это случайно.

Подобный взгляд на случайность страдает однобокостью и освеща­ет лишь одну ее сторону — сторону неприятную и досадную.

Какова же роль случая в нашей жизни? Кто задумывался над этим вопросом, тот наверняка заметил, насколько мы зависим от случая. Случайности осаждают нас со всех сторон.

Случайность в науке и технике обычно рассматривалась как враг, как досадная помеха, препятствующая такому исследованию. Случай­ность мешает предвидеть даже ближайшее будущее, не говоря о том, что она делает невозможным более дальние прогнозы (вспомним хотя бы печальную славу бюро прогнозов погоды).

В самом деле, всякое событие имеет вполне определенную причину, т. е. является следствием этой причины. Такую причину имеет и всякое случайное событие. В свою очередь, причина сама по себе является следствием какой-то иной причины и т. д. Xорошо, когда цепь причин и следствий проста, очевидна и легко просматривается. В этом разе собы­тие нельзя считать случайным. Например, на вопрос: упадет ли бро­шенная монета на пол или потолок, можно ответить определенно, и ни­какой случайности здесь быть не может, здесь все очевидно. Если же цепь причин и следствий сложна и не поддается обозрению, то событие становится непредсказуемым и называется случайным. Так ответ на во­прос, ляжет ли подбрасываемая монета вверх цифрой или гербом, мож­но точно описать цепью причин и следствий. Но тогда придется ввести в рассмотрение такие факторы, как пульс бросающего, его эмоциональ­ное состояние и т. д. Такую цепь проследить практически невозможно, так как неизвестно, как измерять, например, настроение человека, под­брасывающего монету. И выходит, что хотя причина и есть, но предска­зать результат мы по-прежнему не можем и он в данном случае так и остался неопределенным. Здесь сложная цепь причин и следствий при­водит к тому, что событие становится непредсказуемым, то есть слу­чайным.

Но что такое "непредсказуемое" событие? Неужели о нем ничего нельзя сказать? Неужели, столкнувшись со случайностью, нужно опус­кать руки? Нет! Люди давно уже заметили, что случай имеет свои свой­ства и о "непредсказуемом" событии можно многое сказать. Так, в опы­те с подбрасыванием монеты можно утверждать, что примерно в поло­вине случаев она ляжет вверх гербом, а в половине — вверх цифрой. Следовательно, случайность можно и нужно исследовать. Именно по­этому еще в XVII веке были заложены основы теории вероятностей — науки о случайных событиях. Это и является вторым направлением в борьбе со случайностью. Оно имеет своей целью изучение закономер­ности в случайных событиях. При исследовании этих закономерностей случайное событие не перестает быть случайным, однако становится ясной внутренняя структура случайности. Знание ее дает нам возмож­ность вполне сносно существовать в мире с непредсказуемостью слу­чайных событий. Указанные исследования направлены на уменьшение роли случайности в науке, технике и общественной жизни. Разработаны многочисленные методы, позволяющие исключить случайность или, во всяком случае, снижать ее разрушительные последствия. Одной из ин­тереснейших и важнейших проблем такого рода является проблема вы­явления полезного сигнала из смеси случайных помех и необходимого нам полезного сигнала (в обыденной жизни мы на каждом шагу неплохо решаем массу подобных задач, хотя и не задумываемся о том, как это делаем)...

До сих пор мы говорили о досадной случайности, которая вносит в нашу жизнь неопределенность, неуверенность и тревогу. Но давно за­мечено, что кроме досадного, есть еще случай счастливый, полезный, желанный. Если раньше люди ограничивались лишь констатацией по­лезных случаев и удивлением по этому поводу, то сейчас все чаще и чаще встречаются попытки использовать случайность, заставить ее служить человеку. Впервые, по-видимому, поняли пользу случайности и применили ее селекционеры при искусственном выведении новых растений, новых пород скота, птиц и рыб. В последнее время случайно­стью стали интересоваться инженеры, сумевшие создать ряд удивитель­ных машин, необыкновенные свойства которых получены за счет вве­дения в их конструкцию элемента случайности.

Поняли и оценили важную и полезную роль случайности экономи­сты и военные, которым приходится решать задачи о выборе наилучше­го поведения в конфликтной обстановке. Они убедились, что очень час­то наилучшим поведением бывает случайное...

Случайность не пассивна, она активно вмешивается в жизнь, путая планы и создавая возможности. Трудно переоценить влияние случайно­сти на природу, на нашу жизнь. Достаточно сказать, что происхождение жизни является случайным процессом. Случай в природе... бывает сле­пым, а бывает и удивительно "прозорливым"; рушит так же неизбежно, как и созидает; вызывает сожаление столь же часто, как и восторг; пре­пятствует и одновременно помогает. Такая двойственность случайности делает ее необыкновенно опасным и соблазнительным партнером в борьбе, которую ведет человек против слепых и грозных сил природы. Эта книга посвящена случаю в обоих его лицах: случаю-помехе и слу­чаю-помощнику; случаю-разрушителю и случаю-созидателю; случаю- врагу и случаю-другу"^[544].

Л.А. Растригин показывает важную роль случайности в жизни человека и весьма сложные взаимоотношении с ней. Он правиль­но указывает на то, что философы недооценивают категорию случайности. Его ирония и недоумение по поводу уничижитель­ного определения этой категории в "Философском словаре" вполне понятны и оправданны. В самом деле, мало признавать объективно-реальный характер случайности. Нужно также пра­вильно оценивать ее место и роль в системе объективных катего­риальных определений мира. Истоки недооценки категории слу­чайности в нашей философской литературе лежат в идущей от Гегеля интерпретации этой категории. Гегель, несмотря на при­знание объективного характера случайности, всячески ее трети­ровал, давал ей уничижительные характеристики. Что стоит, на­пример, такое высказывание немецкого философа: "От случайно­сти мы должны отказаться при вступлении в область философии. Подобно тому как необходимо развитие понятия в философии, точно так же необходима и ее истина; движущимся началом яв­ляется внутренняя диалектика форм"^[545]. Это высказывание весьма характерно для Гегеля. В его философии внутреннее и необходи­мое всегда на первом плане, а внешнее и случайное — нечто не­гативное, что едва можно терпеть и от чего лучше избавиться. Вот что он пишет в Малой логике:

"Возможность ... есть именно поэтому также и лишь внешняя дейст­вительность, или случайность. Случайное есть вообще лишь нечто та­кое, что имеет основание своего бытия не в самом себе, а в другом. Это тот образ, в котором действительность первоначально предстает созна­нию и который часто смешивают с самой действительностью. Случай­ность, однако, есть действительное лишь в односторонней форме реф- лексии-в-другое, или, иными словами, есть действительное в значении чего-то лишь возможного. Мы соответственно этому рассматриваем случайное как нечто такое, что может быть и может также и не быть, может быть тем или иным, чье бытие или небытие, бытие того или ино­го рода имеет свое основание не в нем самом, а в другом. Преодоление этого случайного есть вообще, с одной стороны, задача познания; с дру­гой стороны, очень важно в практической области не застревать в слу­чайности хотения или произвола. И все же часто, в особенности в но­вейшее время, случайность непростительно возвеличивалась, и ей при­писывали как в природном, так и в духовном мире ценность, которой она на самом деле не обладает. Что касается прежде всего природы, то она нередко служит предметом удивления главным образом лишь бла - годаря богатству и многообразию ее образований. Однако это богатство как таковое, взятое независимо от уровня раскрытия в нем идеи, не представляет собой высокого интереса для разума, и в великом много­образии органических и неорганических образований она доставляет нам лишь зрелище случайности, теряющейся в тумане неопределенно­сти. Это пестрое многообразие видов животных и растений, беспре­станно меняющийся вид и расположение облаков и т. п. не должны во всяком случае ставиться выше столь же случайных фантазий предаю­щегося своему произволу духа. Удивление, с которым мы встречаем по­добного рода явления, представляет собой очень абстрактное отноше­ние к вещам, от которого следует перейти к более конкретному проник­новению во внутреннюю гармонию и закономерности природы (с. 318­319)... Совершенно правильно, что задача науки, и в особенности фило­софии, состоит вообще в том, чтобы познать необходимость, скрытую под видимостью случайности"(с. 320)^[546].

Обратите внимание на последнюю фразу Гегеля. Весьма од­ностороннее понимание задачи науки и философии! Он сводил ее лишь к познанию необходимости, скрытой под видимостью слу­чайности. А ведь ученые не меньше усилий тратят и на то, чтобы познать все многообразие случайного, внешнего, являющегося. Это они делают не только ради того, чтобы отыскать потом в этом многообразии закономерности, но и ради самого многообра­зия случайностей. Потому что мы сами и вся наша жизнь наполо­вину, если можно так выразиться, сотканы из случайностей. По­знание случайностей необходимо для развития нашей интуиции, нашего воображения. В этом состоит самоценность познания случайностей. Уж если говорить о всеобъемлющей задаче науки и философии, то она состоит в познании и осмыслении мира во всех его ипостасях, т. е. во всех категориальных определениях, а не только в обличье случайности и необходимости. В познании имеет место не только движение от внешнего к внутреннему (от случайного, являющегося к необходимому, закономерному), но и от внутреннего к внешнему. И это второе движение не менее важно, чем первое.

Да, случайное — это внешнее, что имеет основание не в са­мом себе, а в другом, что может быть, а может и не быть. Но из этих характеристик случайного отнюдь не следует, что внутрен­нее и тому подобные определения более важны или, как выража­ется Гегель, более конкретны, богаты, реальны. Для гегелевской философии характерна абсолютизация внутреннего, целостного, необходимого. Здесь мы не можем идти на поводу у Гегеля. И в отношении категории случайности нужно решительно преодо­леть гегелевское пренебрежение этой категорией. Иначе ученые не только в научно-популярных книгах, а и в серьезной литерату­ре будут смеяться над нами, философами.

Случайность недооценивал не только Гегель, но и К. Маркс, Ф. Энгельс, их последователи и интерпретаторы. У Ф. Энгельса имеются высказывания, которые напоминают гегелевскую трак­товку случайности и необходимости. Вот что он пишет, напри­мер, в "Людвиге Фейербахе": "где на поверхности происходит игра случая, там сама эта случайность всегда оказывается подчи­ненной внутренним, скрытым законам. Все дело лишь в том, что­бы открыть эти законы"^[547]. Точно как у Гегеля! Приведем теперь известное высказывание Энгельса из письма к В. Боргиусу: "Лю­ди сами делают свою историю, но до сих пор они делали ее, не руководствуясь общей волей, по единому общему плану, и даже не в рамках определенным образом ограниченного, данного об­щества. Их стремления перекрещиваются, и во всех таких обще­ствах господствует поэтому необходимость, дополнением и фор­мой проявления которой является случайность. Необходимость, пробивающаяся здесь сквозь все случайности — опять-таки в ко­нечном счете экономическая"^[548].

Недооценка Энгельсом случайности проявляется также в аб­солютизации им связи свободы с необходимостью. Вот некото­рые его высказывания на этот счет:

"Гегель первый правильно представил соотношение свободы и не­обходимости. Для него свобода есть познание необходимости. "Слепа необходимость, лишь поскольку она не понята". Не в воображаемой не­зависимости от законов природы заключается свобода, а в познании этих законов и в основанной на этом знании возможности планомерно заставлять законы действовать для определенных целей... Таким обра­зом, чем свободнее суждение человека по отношению к определенному вопросу, с тем большей необходимостью будет определяться содержа­ние этого суждения, тогда как неуверенность, имеющая в своей основе незнание и выбирающая как будто произвольно между многими раз­личными и противоречащими друг другу возможными решениями, тем самым доказывают свою несвободу, свою подчиненность тому предме­ту, который она как раз должна была бы подчинить себе. Свобода, сле­довательно, состоит в основанном на познании необходимостей приро­ды господстве над нами самими и над внешней природой, она поэтому является необходимым продуктом исторического развития... (при по­мощи огромных, связанных с паровой машиной производительных сил) только и становится возможным осуществить общественный строй, где... впервые можно будет говорить о действительной человеческой свободе, о жизни и гармонии с познанными законами природы"^[549].

Если в одних случаях Энгельс говорит о том, что отношение случайности и необходимости взаимно, что они — "полюсы взаимозависимости"^[550], то в других случаях, в частности, в цитиро­ванном выше тексте, говоря о связи свободы с необходимостью, он ни словом не упоминает о случайности. Где же тут логика? Разве свобода не связана также и с другим полюсом взаимозави­симости — случайностью? Концы с концами не сходятся у Эн­гельса. Мало того, что в цитированном тексте он игнорирует связь свободы со случайностью. Он объявляет несвободным вы­бор между различными и противоречащими друг другу возмож­ными решениями. Метод случайного поиска, как мы знаем, в на­стоящее время все активнее используется учеными и практиками для познания, диагностики и эффективного управления, т. е. в конечном счете для расширения действительной человеческой свободы^[551]. Энгельс совершенно неправильно связывает неуверен­ность с незнанием, а уверенность, твердость решения — с знани­ем. Человек может знать и тем не менее быть неуверенным, коле­баться из-за недостатка смелости или из-за неумения. И, наобо­рот, человек может не знать и поступать, однако, смело, реши­тельно, уверенно.

Словесной эквилибристикой следует считать высказывание Энгельса о том, что "чем свободнее суждение человека по опре­деленному вопросу, с тем большей необходимостью будет опре­деляться содержание этого суждения". Под необходимостью здесь он понимает уверенность, основанную на знании законов природы. Мы, однако, знаем, что для осуществления свободы ма­ло одной уверенности, основанной на знании законов. Свобода суждения — слагаемое многих факторов, а не только знания не­обходимости.

Далее, Энгельс несколько раз повторяет известный (спино- зовско-гегелевский) тезис о свободе как познании необходимости или основанной на познании необходимости. Возникает закон­ный вопрос: почему только необходимости. А как же быть с по­знанием случайности? Разве последнее ничего не дает для осуще­ствления свободы. Или познание случайности — только "часть" познания необходимости и поэтому Энгельс счел нужным не го­ворить специально о познании случайности? Похоже, что именно так он думал (об этом же говорит приведенная выше цитата из "Людвига Фейербаха"). Где же тогда взаимность отношений, взаимозависимость случайности и необходимости? Если необхо­димость "поглощает" случайность и познание случайности не имеет самостоятельного значения, то в таком случае случайность — менее важная категория по сравнению с необходимостью. Данный вывод следует из всего контекста высказываний Энгель­са по поводу свободы и необходимости. В действительности, по­знание, учет и использование случайности не менее важны для осуществления свободы, чем познание, учет и использование не­обходимости, законов. Об этом мы еще будем специально гово­рить ниже, в данном подразделе и в подразделе 3521.5 "Свобода".

(Кстати, у Энгельса есть разумная фраза о свободе воли как способности принимать решения со знанием дела [мы ее опусти­ли в приведенной выше цитате]. Знание дела — это уже не только знание необходимости, законов. Чтобы по-настоящему знать ка­кое-нибудь дело, человек должен войти во все подробности, де­тали этого дела, а не только знать его в общем, в общих чертах. Если он будет знать только схему дела, что от него требуется, и что он должен дать, то он никогда не освоит дело, не будет сво­бодно в нем ориентироваться. Именно знание массы подробно­стей, в том числе случайных, наряду с знанием общей схемы де­лает человека свободным, свободно владеющим материалом и орудиями).

Недооценка случайности проявляется также в том, что ее роль в историческом процессе сводится, по существу, к роли ускори­теля или замедлителя исторического процесса. А необходимость в таком случае выступает как ведущая тенденция этого процесса. Н.В. Пилипенко, например, так и пишет: "Отсюда вытекает вы­вод, что в обществе наряду с необходимостью действуют случай­ности, замедляющие или ускоряющие его развитие"^[552].

Случайность в истории, как и в природе, "действует" наравне с необходимостью. Сводить ее роль только к роли ускорителя или замедлителя исторического процесса — это значит фактиче­ски признавать ее менее важной категорией по сравнению с не­обходимостью. Случайность "действует" и на изломах истории, когда речь идет не об ускорении или замедлении исторического процесса, а о его начале, прекращении или коренном преобразо­вании. Например, вторжение европейцев на американский конти­нент было случайным для существовавших в то время американ­ских цивилизаций. И мы знаем к чему привело это вторжение. Исторический процесс развития исконных американских цивили­заций не просто замедлился, а прекратился. Они перестали суще­ствовать. Такая случайность как вторжение европейцев оказалась губительной для них. Или другой пример. Сейчас никто не станет отрицать, что человечество может погибнуть в результате ядер­ной катастрофы. Исторический процесс на Земле вообще может прекратиться. Разве эта возможность является необходимой? Нет, конечно.

У Энгельса имеются отдельные высказывания, в которых ста­вится под сомнение объективное существование случайностей (о них говорится не иначе как о кажущихся случайностях).

В предисловии ко 2-му изданию "Анти-Дюринга" он пишет: "Само собой разумеется, что при этом подытоживании моих занятий в области математики и естественных наук дело шло о том, чтобы и на частностях убедиться в той истине, которая в общем не вызывала у меня никаких сомнений, а именно, что в природе сквозь хаос бесчисленных измене­ний пробивают себе путь те же диалектические законы движения, кото­рые и в истории господствуют над кажущейся случайностью событий, — те самые законы, которые, проходя красной нитью и через историю развития человеческого мышления, постепенно доходят до сознания мыслящих людей"¹. Во "Введении" он пишет: "С этой точки зрения /Гегеля/ история человечества уже перестала казаться нелепым клубком бессмысленных насилий, в равной мере достойных перед судом со­зревшего ныне философского разума — лишь осуждения и скорейшего забвения; она, напротив, предстала как процесс развития самого челове­чества, и задача мышления свелась теперь к тому, чтобы проследить по­следовательные ступени этого процесса среди всех его блужданий и до­казать внутреннюю его закономерность среди всех кажущихся случай- ностей"². Критикуя социалистов-утопистов за их упования на деятель­ность гениев-одиночек Энгельс язвительно замечает: "Не было просто того гениального человека, который явился теперь и который познал истину. Что он теперь появился, что истина раскрылась именно теперь, — это вовсе не является необходимым результатом общего хода исто­рического развития, неизбежным событием, а просто счастливой слу­чайностью. Этот гениальный человек мог бы с таким же успехом ро­диться пятьсот лет тому назад и он тогда избавил бы человечество от пяти веков заблуждений, борьбы и страданий... Социализм /для них всех/ есть выражение абсолютной истины, разума и справедливости, и стоит только его открыть, чтобы он собственной силой покорил весь мир; а так как абсолютная истина не зависит от времени, уже дело чис­той случайности, когда и где она будет открыта"^[553].

В общем пафос Энгельса понятен: нельзя представлять исто­рический процесс как арену действия одних только случайностей. Однако в приведенных высказываниях Энгельса мы видим пере­кос в другую сторону: абсолютизация закономерности, необхо­димости и третирование случайности как кажущейся. В отдель­ных случаях Энгельс допускает даже отождествление случайно­сти с беспричинностью, перечеркивая этим объективный смысл категории случайности. Так, в "Диалектике природы" приведя из­вестный пример с различным числом горошин в стручке, он пи­шет: "До тех пор, пока мы не можем показать, от чего зависит число горошин в стручке, оно остается случайным"^[554].

Итак, повторяем, что отношение случайности и необходимо­сти взаимно, что они — полюсы взаимозависимости. Из этого вытекает, что данные категории следует рассматривать как рав­ноправные; ни одна из них не находится в одностороннем подчи­нении у другой. "Тиха, — сказал Н. Винер, — столь же неумоли­мая владычица, как Ананка"^[555]. То же самое, но иными словами, сказал биолог Б. Медников: "В природе господствуют одновре­менно и случайность и необходимость"^[556]. К этому выводу сейчас пришли многие ученые. Вывод вполне соответствует диалектиче­ской концепции случайности и необходимости. Случайность не просто объективно существует, но существует как бы на пари­тетных началах с необходимостью.

Проблема случайности и необходимости — вековая пробле­ма. Человечество бьется над ней не одно тысячелетие. Однако еще в античную эпоху философы высказывали разумные мысли о соотношении случайности и необходимости. Вполне созвучны нашему времени такие рассуждения Сенеки:

"Кто-нибудь скажет: "Что мне пользы в философии, если есть рок? Что в ней пользы, если правит божество? Что в ней пользы, если пове­левает случай?^[557]. Ведь неизбежное нельзя изменить, а против неведомого не найти средств. Мои замыслы либо предвосхищены божеством, ре­шившим за меня, что мне делать, либо фортуна не даст им осущест­виться". — Пусть одно из этих утверждений верно, Луцилий, пусть все они верны, — нужно быть философом! Связывает ли нас непреложным законом рок, божество ли установило все в мире по своему произволу, случай ли без всякого порядка швыряет и мечет, как кости, человече­ские дела, — нас должна охранять философия. Она даст нам силу доб­ровольно подчиняться божеству, стойко сопротивляться фортуне, она научит следовать веленьям божества и сносить превратности случая. Но сейчас не время рассуждать о том, что в нашей власти, если повелевает провидение либо череда судеб влечет нас в оковах, либо господствует внезапное и непредвиденное. Я возвращаюсь к своим наставлениям и увещаниям: не допускай, чтобы порыв твоей души поник и остыл..."^[558].

В этих рассуждениях Сенеки содержится догадка о равном "участии" необходимости и случайности в жизни и делах челове­ка. Только он не дошел еще до понимания того, что эти объек­тивные факторы не просто участвуют, а взаимно опосредствуют друг друга, выступают не только как чуждые человеку и друг другу силы, но и как нужные человеку и нуждающиеся друг в друге стороны жизненного процесса.

Итак, случайность и необходимость имеют равные сферы влияния в объективном мире. Когда мы рассматриваем какой- либо факт, то не так-то просто отнести его к тому или иному виду возможности (или к промежуточному виду — вероятности). Здесь одинаково неприемлемы обе крайности: когда факт одно­значно истолковывают как выражение случайности, а он на са­мом деле свидетельствует о необходимости, или когда факт ис­толковывают как выражение необходимости в то время как он является случайным по происхождению. В эти крайности чаще всего "ударяются" те, кто абсолютизирует ту или иную катего­рию, т. е. фаталисты (абсолютизирующие необходимость) или индетерминисты (абсолютизирующие случайность). Ведь реаль­ность в общем и целом дает примерно равное число примеров "действия" необходимости и случайности. Если кто-нибудь зани­мает одностороннюю позицию (например, абсолютизирует необ­ходимость), то он заведомо ошибается примерно в половине слу­чаев, истолковывая случайные события как выражение необхо­димости. Занимающий же диалектическую позицию (т. е. при­знающий случайность и необходимость равноправными видами возможности) будет делать гораздо меньше ошибок. Установка диалектически мыслящего человека такова, что он волей-неволей будет истолковывать случайные события именно как случайные, а необходимые именно как необходимые и лишь в тех случаях, когда сведений о событии очень мало, он может делать ошибки, т. е. принимать случайность за необходимость, а необходимость за случайность.

Возьмем, например, совпадения, которые порой встречаются на жизненном пути. Эти совпадения бывают случайными, а бы­вают и неслучайными. Если совпадение неслучайное, то могут быть два отношения к нему. Одни считают его все же случайным и не пытаются осмыслить, установить закономерность, скры­вающуюся за ним. Другие считают совпадение неслучайным и оказываются правы. В истории науки немало было сделано от­крытий благодаря такому подходу к совпадениям, кажущимся случайными.

Выше (п. 3.3.1) мы уже приводили пример с установлением конечной скорости распространения света. С.Г. Гиндикин так описывает это открытие: "В 1672 г. Кассини /руководитель Па­рижской обсерватории/ очень тщательно фиксирует моменты за­тмения Ио (спутника Юпитера). Он с удивлением обнаружил, что получаемые им значения периода обращения Ио несколько раз­личаются от случая к случаю, как если бы иногда затмение не­сколько запаздывало, а иногда наступало несколько раньше... /В этом же году/ в Парижской обсерватории появился молодой дат­ский ученый Олаф Ремер. Его заинтриговало поразительное сов­падение. Наибольшее запаздывание затмений Ио приходилось на те моменты времени, когда Юпитер находился дальше всего от Земли. Обратить внимание на такое совпадение можно было бла­годаря случаю, но какая нужна была прозорливость, чтобы не объявить его с порога случайностью!"^[559].

Как видим, Кассини не придал значения этому совпадению, хотя и нашел его удивительным. Ремер, напротив, исходил из предположения, что совпадение запаздываний и наибольшей удаленности Юпитера от Земли не случайно, а обусловлено тем, что свет распространяется с постоянной конечной скоростью. Гиндикин считает, что Ремер обратил внимание на это совпаде­ние "благодаря случаю" (хотя само совпадение и не было случай­ным). Действительно, Ремер ведь не исходил из сознательной ме­тодологической установки, что совпадение относится к разряду неслучайных. Он либо стоял на стихийно-диалектической точке зрения и принял неслучайное совпадение именно за неслучайное, либо стоял на точке зрения, абсолютизирующей необходимость, и заранее, априори считал всякое совпадение неслучайным.

Не менее часто бывают совпадения случайные. Люди обычно не придают им значения, так и считают их случайными. Однако имеется определенная категория людей, которая склонна прини­мать случайные совпадения за неслучайные. Это различного рода фаталисты, верящие в судьбу, суеверные и просто чрезмерно мнительные люди. В 1185 году в районе Путивля воины князя Игоря, выступавшие в поход против половцев, и провожающие их наблюдали солнечное затмение. Это случайное совпадение за­тмения Солнца и начала похода многие приняли тогда за грозное предзнаменование. Кто знает, не сыграло ли тревожное умона­строение воинов, вызванное таким отношением к событию, роко­вую роль в поражении русского войска?!

В главе "Поговорим о случайностях" книги "Наука против суеве­рий" В.А. Мезенцев пишет: "отдельные совпадения — по месту и вре­мени — двух различных событий порождали в прошлом и могут поро­ждать в настоящем различные суеверные приметы. В этом же одна из причин их живучести... Если из десяти случаев примета или гадание окажутся верными только один раз, мы запомним это скорее, чем все несовпадения. Таково свойство нашей памяти... Очень хорошо сказал об этом Фрэнсис Бэкон: "Разум человека все привлекает для поддержки и согласия с тем, что он однажды принял, потому ли, что это предмет об­щей веры, или потому, что это ему нравится. Каковы бы ни были сила и число обстоятельств, свидетельствующих о противном, разум не заме­чает их, или пренебрегает ими, или отводит и опровергает их посредст­вом различий с большим и пагубным предубеждением, чтобы достовер­ность тех прежних заключений оставалась ненарушенной. И потому правильно ответил тот, который, когда ему показали повешенные в храме изображения спасшихся принесением обета от опасного корабле­крушения и при этом добивались ответа, признает ли теперь он могуще­ство богов, спросил в свою очередь: "А где изображения тех, кто погиб после того, как принес обет?!". Таково основание почти всех суеверий в астрологии, в сновидениях, в предзнаменованиях и тому подобном. Лю­ди, услаждающие себя подобного рода суетой, отмечают то событие, которое исполнилось, и без внимания проходят мимо того, которое об­мануло, хотя последнее бывает гораздо чаще.

Нередко бывает даже так, что человек, склонный к суевериям, "под­бирает" к своим неприятностям ту или иную примету, благо их множе­ство. И делает это бессознательно. Не раздумывая, он извлекает на свет сновидение, примету, гадание, которое будто бы предсказало, что с ним потом произошло.

Говоря о совпадениях, нельзя не вспомнить и о том, что жизнь пре­подносит нам иной раз столь редкостные случаи, которые у многих и на многие годы способны породить мистические настроения...

Известный американский актер конца прошлого столетия Чарльз Коглен родился на острове принца Эдуарда в заливе св. Лаврентия. В 1899 году на гастролях в городе Галвестоне он умер. Похоронили его здесь же, положив в герметический оловянный гроб. Через год над Гал­вестоном пронесся страшный ураган, названный позднее "ураганом ве­ка". Ветер нагнал из Мексиканского залива такое количество воды, что город был затоплен. Потоки бушующей воды размыли кладбищенские могилы и гроб с телом Коглена был унесен в море. Плавая по воле волн, он попал в Гольфстрим, а это течение занесло гроб в залив св. Лаврен­тия. Здесь его обнаружили рыбаки с острова принца Эдуарда. Плавая почти девять лет в океане, ящик был покрыт ракушками и водорослями. Рыбаки очистили его и прочли на крышке имя умершего. Дом, где он когда-то родился, находился в нескольких милях...

/Эта история с гробом Коглена/ наверняка не оставит равнодушны­ми ни одного из тех, кому не чуждо суеверное восприятие окружающей нас действительности: "Ну разве вы на видите в этом чудесном возвра­щении на землю своих предков руки судьбы?""^[560].