Отрицание случайности (случай — атеистический псевдоним чуда)

Начну с цитаты из книги Л.А. Растригина "Этот случайный, случайный, случайный мир":

"Прежде, чем начать путешествие по миру случая, автор решил выяс­нить, как определяют случайность авторитетные книги.

Для начала я обратился к философскому словарю. На стр. 323 этого словаря, изданного в 1968 г. , черным по белому написано: “Случайность — см. необходимость и случайность". Сразу же тем самым в душу были заро­нены первые крохи сомнения. Далее было не легче — в рекомендуемой ста-

То же в "Филос. словаре" 1981 г. издания (см. с. 243). В "Филос. энцикл. словаре" (М., 1983 г.) читаем то же самое (см. с. 617, 421): "Случайность — отражение в основном внешних, несущественных... связей действительности".

тье словарь категорически отождествляет случайность и несущественность. "Случайность имеет свое основание не в сущности данного явления..."

После столь недвусмысленного замечания в философском словаре пи­сать книгу о случайности просто неудобно — ведь научно-популярные книги следует писать лишь по существенному (а не по случайному) поводу. Сказать прямо, после подобных размышлений у автора опустились руки. Стоит ли писать книгу о случайности?

Обращение к авторитету К.А. Тимирязева, который имел вполне опре­деленный и (увы!) распространенный взгляд на случайность, тоже не при­несло радости. Он сказал: "... что такое случай? Пустое слово, которым при­крывается невежество, уловка ленивого ума. Разве случай существует в природе? Разве он возможен. Разве возможно действие без причины?" ("Краткий очерк теории Дарвина"). Правда, К.А. Тимирязева можно понять, т. к. жил он в то время, когда ряда наук еще и в почине не было, а некото­рые лишь зарождались.

После такого обращения со случайностью не написать книгу о случай­ности было нельзя, хотя бы для ее реабилитации. Ведь эдак теорию вероят­ностей можно зачислить в псевдонауку, а математическую статистику по­читать "уловкой ленивого ума". Во всех приведенных цитатах случайность рассматривается как нечто неприличное, стыдное, о чем не говорят в благо­воспитанном обществе. Сквозь эти цитаты четко проглядывает следующая "педагогическая" мысль: "Случай — бека! Не бери его в ручки, брось, за­пачкаешься! Возьми лучше поиграйся вот этим — необходимостью. Ви­дишь, какая она чистенькая и понятненькая. Вот так и действуй!" И дитя, воспитанное подобным образом, немедленно убеждается, что случай, дей­ствительно "не того", а необходимость — это то, что нужно".

(Как это точно подметил Растригин общее настроение многих наших философов, да и ученых, пожалуй! Действительно, у нас не "любили" случайность и, напротив, всячески старались "поднять на щит" необходимость, законосообразность).

"Если шел и дошел, то это строго необходимо, а если поскользнулся и расквасил нос, то уж это случайно.

Подобный взгляд на случайность страдает однобокостью и освещает лишь одну ее сторону — сторону неприятную и досадную.

Какова же роль случая в нашей жизни? Кто задумывался над этим во­просом, тот наверняка заметил, насколько мы зависим от случая. Случайно­сти осаждают нас со всех сторон.

Случайность в науке и технике обычно рассматривалась как враг, как досадная помеха, препятствующая такому исследованию. Случайность ме­шает предвидеть даже ближайшее будущее, не говоря о том, что она делает невозможным более дальние прогнозы (вспомним хотя бы печальную славу бюро прогнозов погоды). Случайные помехи не только затрудняют, но час­то и вовсе прерывают связь между далеко расположенными пунктами. Слу­чай приносит много неприятностей нам и в обыденной жизни. Уже давно люди вступили в борьбу со случайностью. Эта борьба шла и идет по двум направлениям. Первое характеризуется попытками выявить причины слу­чайного события и тем самым изгнать случайность вообще. Это удается сделать, когда случайность оказывается "лишь прикрытием нашего незна­ния". Подобные ситуации складываются в науке очень часто. Именно это заставило К.А. Тимирязева произнести свои гневные слова. Он, правда, отождествил случайность и беспричинность. А это далеко не одно и то же.

В самом деле, всякое событие имеет вполне определенную причину, т. е. является следствием этой причины. Такую причину имеет и всякое случайное событие. В свою очередь, причина сама по себе является следст­вием какой-то иной причины и т. д. Хорошо, когда цепь причин и следствий проста, очевидна и легко просматривается. В этом разе событие нельзя счи­тать случайным. Например, на вопрос: упадет ли брошенная монета на пол или потолок, можно ответить определенно, и никакой случайности здесь быть не может, здесь все очевидно. Если же цепь причин и следствий слож­на и не поддается обозрению, то событие становится непредсказуемым и называется случайным. Так ответ на вопрос, ляжет ли подбрасываемая мо­нета вверх цифрой или гербом, можно точно описать цепью причин и след­ствий. Но тогда придется ввести в рассмотрение такие факторы, как пульс бросающего, его эмоциональное состояние и т. д. Такую цепь проследить практически невозможно, так как неизвестно, как измерять, например, на­строение человека, подбрасывающего монету. И выходит, что хотя причина и есть, но предсказать результат мы по-прежнему не можем и он в данном случае так и остался неопределенным. Здесь сложная цепь причин и следст­вий приводит к тому, что событие становится непредсказуемым, то есть случайным.

Но что такое "непредсказуемое" событие? Неужели о нем ничего нельзя сказать? Неужели, столкнувшись со случайностью, нужно опускать руки? Нет! Люди давно уже заметили, что случай имеет свои свойства и о "не­предсказуемом" событии можно многое сказать. Так, в опыте с подбрасы­ванием монеты можно утверждать, что примерно в половине случаев она ляжет вверх гербом, а в половине — вверх цифрой. Следовательно, случай­ность можно и нужно исследовать. Именно поэтому еще в XVII веке были заложены основы теории вероятностей — науки о случайных событиях. Это и является вторым направлением в борьбе со случайностью. Оно имеет сво­ей целью изучение закономерности в случайных событиях. При исследова­нии этих закономерностей случайное событие не перестает быть случай­ным, однако становится ясной внутренняя структура случайности. Знание ее дает нам возможность вполне сносно существовать в мире с непредска­зуемостью случайных событий. Указанные исследования направлены на уменьшение роли случайности в науке, технике и общественной жизни. Разработаны многочисленные методы, позволяющие исключить случай­ность или, во всяком случае, снижать ее разрушительные последствия. Од­ной из интереснейших и важнейших проблем такого рода является пробле­ма выявления полезного сигнала из смеси случайных помех и необходимого нам полезного сигнала (в обыденной жизни мы на каждом шагу неплохо решаем массу подобных задач, хотя и не задумываемся о том, как это дела­ем)...

До сих пор мы говорили о досадной случайности, которая вносит в на - шу жизнь неопределенность, неуверенность и тревогу. Но давно замечено, что кроме досадного, есть еще случай счастливый, полезный, желанный. Если раньше люди ограничивались лишь констатацией полезных случаев и удивлением по этому поводу, то сейчас все чаще и чаще встречаются по­пытки использовать случайность, заставить ее служить человеку. Впервые, по-видимому, поняли пользу случайности и применили ее селекционеры при искусственном выведении новых растений, новых пород скота, птиц и рыб. В последнее время случайностью стали интересоваться инженеры, су­мевшие создать ряд удивительных машин, необыкновенные свойства кото­рых получены за счет введения в их конструкцию элемента случайности.

Поняли и оценили важную и полезную роль случайности экономисты и военные, которым приходится решать задачи о выборе наилучшего поведе - ния в конфликтной обстановке. Они убедились, что очень часто наилучшим поведением бывает случайное...

Случайность не пассивна, она активно вмешивается в жизнь, путая пла­ны и создавая возможности. Трудно переоценить влияние случайности на природу, на нашу жизнь. Достаточно сказать, что происхождение жизни яв­ляется случайным процессом. Случай в природе... бывает слепым, а бывает и удивительно "прозорливым"; рушит так же неизбежно, как и созидает;

вызывает сожаление столь же часто, как и восторг; препятствует и одно­временно помогает. Такая двойственность случайности делает ее необыкно­венно опасным и соблазнительным партнером в борьбе, которую ведет че­ловек против слепых и грозных сил природы. Эта книга посвящена случаю в обоих его лицах: случаю-помехе и случаю-помощнику; случаю-

разрушителю и случаю-созидателю; случаю-врагу и случаю-другу"^[746].

Л.А. Растригин показывает важную роль случайности в жизни человека и весьма сложные взаимоотношении с ней. Он правильно указывает на то, что философы недооценивают категорию случайно­сти. Его ирония и недоумение по поводу уничижительного опреде­ления этой категории в "Философском словаре" вполне понятны и оправданны. В самом деле, мало признавать объективно-реальный характер случайности. Нужно также правильно оценивать ее место и роль в системе объективных категориальных определений мира. Ис­токи недооценки категории случайности в нашей философской ли­тературе лежат в идущей от Гегеля интерпретации этой категории. Гегель, несмотря на признание объективного характера случайности, всячески ее третировал, давал ей уничижительные характеристики. Что стоит, например, такое высказывание немецкого философа: "От случайности мы должны отказаться при вступлении в область фило­софии. Подобно тому как необходимо развитие понятия в филосо­фии, точно так же необходима и ее истина; движущимся началом является внутренняя диалектика форм" . Это высказывание весьма характерно для Гегеля. В его философии внутреннее и необходимое всегда на первом плане, а внешнее и случайное — нечто негативное, что едва можно терпеть и от чего лучше избавиться. Вот что он пи­шет в Малой логике:

"Возможность ... есть именно поэтому также и лишь внешняя действи­тельность, или случайность. Случайное есть вообще лишь нечто такое, что имеет основание своего бытия не в самом себе, а в другом. Это тот образ, в котором действительность первоначально предстает сознанию и который часто смешивают с самой действительностью. Случайность, однако, есть действительное лишь в односторонней форме рефлексии-в-другое, или, иными словами, есть действительное в значении чего-то лишь возможного. Мы соответственно этому рассматриваем случайное как нечто такое, что может быть и может также и не быть, может быть тем или иным, чье бытие или небытие, бытие того или иного рода имеет свое основание не в нем са­мом, а в другом. Преодоление этого случайного есть вообще, с одной сто­роны, задача познания; с другой стороны, очень важно в практической об­ласти не застревать в случайности хотения или произвола. И все же часто, в особенности в новейшее время, случайность непростительно возвеличива­лась, и ей приписывали как в природном, так и в духовном мире ценность, которой она на самом деле не обладает. Что касается прежде всего природы, то она нередко служит предметом удивления главным образом лишь благо­даря богатству и многообразию ее образований. Однако это богатство как таковое, взятое независимо от уровня раскрытия в нем идеи, не представля­ет собой высокого интереса для разума, и в великом многообразии органи­ческих и неорганических образований она доставляет нам лишь зрелище случайности, теряющейся в тумане неопределенности. Это пестрое много­образие видов животных и растений, беспрестанно меняющийся вид и рас­положение облаков и т. п. не должны во всяком случае ставиться выше столь же случайных фантазий предающегося своему произволу духа. Удив­ление, с которым мы встречаем подобного рода явления, представляет со­бой очень абстрактное отношение к вещам, от которого следует перейти к более конкретному проникновению во внутреннюю гармонию и закономер­ности природы (с. 318-319)... Совершенно правильно, что задача науки, и в особенности философии, состоит вообще в том, чтоб₁ ы познать необходи­мость, скрытую под видимостью случайности"(с. 320) .

Обратите внимание на последнюю фразу Гегеля. Весьма одно­стороннее понимание задачи науки и философии! Он сводил ее лишь к познанию необходимости, скрытой под видимостью случайности. А ведь ученые не меньше усилий тратят и на то, чтобы познать все многообразие случайного, внешнего, являющегося. Это они делают не только ради того, чтобы отыскать потом в этом многообразии за­кономерности, но и ради самого многообразия случайностей. Пото­му что мы сами и вся наша жизнь наполовину, если можно так выра­зиться, сотканы из случайностей. Познание случайностей необходи­мо для развития нашей интуиции, воображения. В этом — самоцен­ность познания случайностей. Уж если говорить о всеобъемлющей задаче науки и философии, то она состоит в познании и осмыслении мира во всех его ипостасях, т. е. во всех категориальных определе­ниях, а не только в обличье случайности и необходимости. В позна­нии имеет место не только движение от внешнего к внутреннему (от случайного, являющегося к необходимому, закономерному), но и от внутреннего к внешнему. И это второе движение не менее важно, чем первое.

Да, случайное — это внешнее, что имеет основание не в самом себе, а в другом, что может быть, а может и не быть. Но из этих ха­рактеристик случайного отнюдь не следует, что внутреннее и тому подобные определения более важны или, как выражается Гегель, бо­лее конкретны, богаты, реальны. Для гегелевской философии харак­терна абсолютизация внутреннего, целостного, необходимого. Здесь мы не можем идти на поводу у Гегеля. И в отношении категории случайности нужно решительно преодолеть гегелевское пренебре­жение этой категорией. Иначе ученые не только в научно­популярных книгах, а и в серьезной литературе будут смеяться над нами, философами.

Случайность недооценивал не только Гегель, но и К. Маркс, Ф. Энгельс, их последователи и интерпретаторы. У Ф. Энгельса имеются высказывания, которые напоминают гегелевскую трактовку случайности и необходимости. Вот что он пишет, например, в "Людвиге Фейербахе": "где на поверхности происходит игра случая, там сама эта случайность всегда оказывается подчиненной внутрен­ним, скрытым законам. Все дело лишь в том, чтобы открыть эти за­коны" . Точно как у Гегеля! Приведем теперь известное высказыва­ние Энгельса из письма к В. Боргиусу: "Люди сами делают свою ис­торию, но до сих пор они делали ее, не руководствуясь общей волей, по единому общему плану, и даже не в рамках определенным обра­зом ограниченного, данного общества. Их стремления перекрещи­ваются, и во всех таких обществах господствует поэтому необходи­мость, дополнением и формой проявления которой является случай­ность. Необходимость, пробивающаяся здесь сквозь все случайно­сти — опять-таки в конечном счете экономическая" .

Недооценка Энгельсом случайности проявляется также в абсо­лютизации им связи свободы с необходимостью. Вот некоторые его высказывания на этот счет:

"Г егель первый правильно представил соотношение свободы и необхо­димости. Для него свобода есть познание необходимости. "Слепа необхо­димость, лишь поскольку она не понята". Не в воображаемой независимо­сти от законов природы заключается свобода, а в познании этих законов и в основанной на этом знании возможности планомерно заставлять законы действовать для определенных целей... Таким образом, чем свободнее суж­дение человека по отношению к определенному вопросу, с тем большей не­обходимостью будет определяться содержание этого суждения, тогда как неуверенность, имеющая в своей основе незнание и выбирающая как будто произвольно между многими различными и противоречащими друг другу возможными решениями, тем самым доказывают свою несвободу, свою подчиненность тому предмету, который она как раз должна была бы подчи­нить себе. Свобода, следовательно, состоит в основанном на познании не­обходимостей природы господстве над нами самими и над внешней приро­дой, она поэтому является необходимым продуктом исторического разви­тия... (при помощи огромных, связанных с паровой машиной производи­тельных сил) только и становится возможным осуществить общественный строй, где... впервые можно будет говорить о действительной ч₂еловеческой свободе, о жизни и гармонии с познанными законами природы" .

Если в одних случаях Энгельс говорит о том, что отношение случайности и необходимости взаимно, что они — "полюсы взаимо­зависимости" , то в других случаях, в частности, в цитированном выше тексте, говоря о связи свободы с необходимостью, он ни сло­вом не упоминает о случайности. Г де же тут логика? Разве свобода не связана также и с другим полюсом взаимозависимости — случай­ностью? Концы с концами не сходятся у Энгельса. Мало того, что в цитированном тексте он игнорирует связь свободы со случайностью. Он объявляет несвободным выбор между различными и противоре­чащими друг другу возможными решениями. Метод случайного по­иска, как мы знаем, в настоящее время все активнее используется учеными и практиками для познания, диагностики и эффективного управления, т. е. в конечном счете для расширения действительной человеческой свободы^[747]. Энгельс совершенно неправильно связывает неуверенность с незнанием, а уверенность, твердость решения — с знанием. Человек может знать и тем не менее быть неуверенным, колебаться из-за недостатка смелости или из-за неумения. И, наобо­рот, человек может не знать и поступать, однако, смело, решительно, уверенно.

Словесной эквилибристикой следует считать высказывание Эн­гельса о том, что "чем свободнее суждение человека по определен­ному вопросу, с тем большей необходимостью будет определяться содержание этого суждения". Под необходимостью здесь он пони­мает уверенность, основанную на знании законов природы. Мы, од­нако, знаем, что для осуществления свободы мало одной уверенно­сти, основанной на знании законов. Свобода суждения — слагаемое многих факторов, а не только знания необходимости.

Далее, Энгельс несколько раз повторяет известный (спинозов- ско-гегелевский) тезис о свободе как познании необходимости или основанной на познании необходимости. Возникает законный во­прос: почему только необходимости. А как же быть с познанием случайности? Разве последнее ничего не дает для осуществления свободы. Или познание случайности — только "часть" познания не­обходимости и поэтому Энгельс счел нужным не говорить специ­ально о познании случайности? Похоже, что именно так он думал (об этом же говорит приведенная выше цитата из "Людвига Фейер­баха"). Где же тогда взаимность отношений, взаимозависимость случайности и необходимости? Если необходимость "поглощает" случайность и познание случайности не имеет самостоятельного значения, то в таком случае случайность — менее важная категория по сравнению с необходимостью. Данный вывод следует из всего контекста высказываний Энгельса по поводу свободы и необходи­мости. В действительности, познание, учет и использование случай­ности не менее важны для осуществления свободы, чем познание, учет и использование необходимости, законов.

(Кстати, у Энгельса есть разумная фраза о свободе воли как спо­собности принимать решения со знанием дела [мы ее опустили в приведенной выше цитате]. Знание дела — это уже не только знание необходимости, законов. Чтобы по-настоящему знать какое-нибудь дело, человек должен войти во все подробности, детали этого дела, а не только знать его в общем, в общих чертах. Если он будет знать только схему дела, что от него требуется, и что он должен дать, то он никогда не освоит дело, не будет свободно в нем ориентировать­ся. Именно знание массы подробностей, в том числе случайных, на­ряду с знанием общей схемы делает человека свободным, свободно владеющим материалом и орудиями).

Недооценка случайности проявляется также в том, что ее роль в историческом процессе сводится, по существу, к роли ускорителя или замедлителя исторического процесса. А необходимость в таком случае выступает как ведущая тенденция этого процесса.

Н.В. Пилипенко, например, так и пишет: "Отсюда вытекает вывод, что в обществе наряду с необходимостью действуют случайности, замедляющие или ускоряющие его развитие"^[748].

Случайность в истории, как и в природе, "действует" наравне с необходимостью. Сводить ее роль только к роли ускорителя или за­медлителя исторического процесса — это значит фактически при­знавать ее менее важной категорией по сравнению с необходимо­стью. Случайность "действует" и на изломах истории, когда речь идет не об ускорении или замедлении исторического процесса, а о его начале, прекращении или коренном преобразовании. Например, вторжение европейцев на американский континент было случайным для существовавших в то время американских цивилизаций. И мы знаем к чему привело это вторжение. Исторический процесс разви­тия исконных американских цивилизаций не просто замедлился, а прекратился. Они перестали существовать. Такая случайность как вторжение европейцев оказалась губительной для них. Или другой пример. Сейчас никто не станет отрицать, что человечество может погибнуть в результате ядерной катастрофы. Исторический процесс на Земле вообще может прекратиться. Разве эта возможность явля­ется необходимой? Нет, конечно.

У Энгельса имеются отдельные высказывания, в которых ста­вится под сомнение объективное существование случайностей (о них говорится не иначе как о кажущихся случайностях).

В предисловии ко 2-му изданию "Анти-Дюринга" он пишет: "Само со­бой разумеется, что при этом подытоживании моих занятий в области ма­тематики и естественных наук дело шло о том, чтобы и на частностях убе­диться в той истине, которая в общем не вызывала у меня никаких сомне­ний, а именно, что в природе сквозь хаос бесчисленных изменений проби­вают себе путь те же диалектические законы движения, которые и в исто­рии господствуют над кажущейся случайностью событий, — те самые зако­ны, которые, проходя красной нитью и через историю развития челов₁ ече- ского мышления, постепенно доходят до сознания мыслящих людей" . Во "Введении" он пишет: "С этой точки зрения /Г егеля/ история человечества уже перестала казаться нелепым клубком бессмысленных насилий, в равной мере достойных перед судом созревшего ныне философского разума — лишь осуждения и скорейшего забвения; она, напротив, предстала как про­цесс развития самого человечества, и задача мышления свелась теперь к тому, чтобы проследить последовательные ступени этого процесса среди всех его блужданий и дока₂зать внутреннюю его закономерность среди всех кажущихся случайностей" . Критикуя социалистов-утопистов за их упова- ния на деятельность гениев-одиночек Энгельс язвительно замечает: "Не бы­ло просто того гениального человека, который явился теперь и который по­знал истину. Что он теперь появился, что истина раскрылась именно теперь, — это вовсе не является необходимым результатом общего хода историче­ского развития, неизбежным событием, а просто счастливой случайностью.

Этот гениальный человек мог бы с таким же успехом родиться пятьсот лет тому назад и он тогда избавил бы человечество от пяти веков заблуждений, борьбы и страданий... Социализм /для них всех/ есть выражение абсолют­ной истины, разума и справедливости, и стоит только его открыть, чтобы он собственной силой покорил весь мир; а так как абсолютная истина не зави- сит₁от времени, уже дело чистой случайности, когда и где она будет откры­та" .

То же можно прочитать у К.Маркса. К.Маркс опирался при этом на исследования ученика Лапласа, бельгийского естествоиспытателя

A. Кетле. Последний писал: «Действия всех случайных причин должны парализоваться и взаимно уничтожить друг друга, так что преобладающими останутся только истинные причины»^[749]. От слу­чайных, единичных фактов исследователь переходит в сферу дейст­вия необходимых, устойчивых тенденций. Для решения этой задачи нужны статистически усредненные, обобщенные показатели. На ме­сто конкретного человека становится, по выражению А.Кетле, неко­торое «фиктивное существо», действующее сообразно средним вы­водам. «Прежде всего мы должны оставить в стороне человека, взя­того в отдельности, и рассматривать его только как часть рода чело­веческого. Отвлекаясь от его индивидуальности, мы исключим все случайное...»^[750] Сравнению подлежат средние величины, где возму­щающие функции случая нейтрализуются большой массой наблю­даемых событий. «Средний человек в обществе, — писал А.Кетле, — то же, что центр тяжести в физических телах; имея в виду эту центральную точку, мы приходим к пониманию всех явлений равно­весия и движения»^[751]. Исследования А.Кетле получили, по словам

B. А.Маркова, высокую оценку К.Маркса. Доказано, отмечал К.Маркс, что «даже кажущиеся случайности общественной жизни вследствие их периодической возобновляемости и периодических средних цифр обладают внутренней необходимостью»^[752].

Или такое высказывание К.Маркса: История «выступает как необходимое развитие. Однако правомерен и случай»^[753].

В общем пафос Маркса и Энгельса понятен: нельзя представлять исторический процесс как арену действия одних только случайно­стей. Однако в приведенных высказываниях мы видим перекос в другую сторону: абсолютизация закономерности, необходимости и третирование случайности как кажущейся.

В отдельных случаях Энгельс допускает даже отождествление случайности с беспричинностью, перечеркивая этим объективный смысл категории случайности. Так, в "Диалектике природы" приведя известный пример с различным числом горошин в стручке, он пи­шет: "До тех пор, пока мы не можем показать, от чего зависит число горошин в стручке, оно остается случайным"^[754].

* * *

Следует отметить, что категории явления сильно не повезло в отечественной философской литературе советского периода. Прак­тически она не исследована в своем внутреннем содержании. Во всяком случае, противоположная ей категория закона удостоилась этой "чести" в гораздо большей степени. Это опять же указывает на определенный крен в сторону лапласовского детерминизма.

Считать же явление необходимым по происхождению — грубая методологическая ошибка. Не все, что переходит из возможности в действительность, является необходимым. Поэтому и сам переход возможности в действительность нельзя изображать как необходи­мый (необходимость). В представлении о необходимости как кате­гории, осуществляющей переход возможности в действительность, мы видим рецидив механистического детерминизма лапласовского типа.

Теперь о случайностях как познавательных, гносеологиче­ских феноменах. Их называют еще кажущимися случайностями. Ученые и мыслители, отрицавшие объективный характер случайно­сти, чаще всего имели в виду эти случайности. Они говорили, что случайность — это то, причину чего мы не знаем. Отсюда следует, что как только мы узнаем причину, случайность исчезает. Действи­тельно, такого рода случайности не существуют объективно, на са­мом деле, а существуют лишь в представлении людей. Вероятно, первым обратил внимание на эти случайности Демокрит. Он гово­рил: "Люди измыслили идол (образ) случая, чтобы пользоваться им как предлогом, прикрывающим их собственную нерассудитель­ность" (перевод А.О. Маковельского, повторяющий немецкий пере­вод Г. Дильса^[755]) или: "Люди сотворили себе кумир из случая как при­крытие для присущего им недомыслия" , или: "Люди создали /из случая/ идол судьбы в оправдание собственного неразумия" (пере­вод В.П. Горана) .

В.П. Горан, написавший специальное исследование "Необ­ходимость и случайность в философии Демокрита" утверждает, что Демокрит скорее всего имел в виду в этом фрагменте мифологему судьбы, а не объективную случайность, которую он признавал . Судьба — это мифологический, полумифологический или просто суеверный образ будущего, возможности, в котором слиты наивные представления об объективном характере случайности и необходи­мости. В одних случаях люди подчеркивают аспект необходимости, неизбежности, говоря: "От судьбы не уйдешь", "чему быть — того не миновать", "что на роду написано, так тому и быть". В других случаях они выделяют аспект случайности, причем в двух вариан­тах: благоприятном (подарок судьбы) и неблагоприятном (удары судьбы). "Человек надеется и заботится потому, — пишет

В.Н. Шердаков, — что его жизнь, с одной стороны, зависит от него самого, от его усилий, а с другой стороны, складывается в зависимо­сти от обстоятельств, помимо его воли. Слово "судьба" и обозначало зависимость, предопределенность жизни от неподвластных человеку факторов — эпохи, природных, наследственных данных, воспита­ния, случая и т. д. Это понятие чаще всего имело мистический смысл, однако не следует забывать и о его реальном основании. Не случайно слово "судьба", уже лишенное религиозного смысла, удерживается в обиходной речи" .

В новое время многие философы и ученые писали о случайности как феномене незнания. Гоббс отмечал: "Все, что происходит, не ис­ключая случайного, происходит по необходимым причинам... Дождь, который, завтра пойдет, обусловлен необходимыми причи­нами. Но мы его рассматриваем как нечто случайное, ибо не знаем его причин, которые уже теперь существуют". "Случайным или воз­можным, называется вообще то, необходимую причину чего нельзя разглядеть" .

Ярким представителем такой точки зрения был Спиноза. Он ут­верждал, что "возможное и случайное не являются состояниями ве­щей", что они — "лишь недостаток нашего разума". То и другое "есть недостаток нашего восприятия, а не что-либо реальное" ; они "обозначают только недостаток нашего знания относительно суще­ствования вещи" . "Случайной... какая-либо вещь называется един­ственно по несовершенству нашего знания"⁵. "От одного только во­ображения зависит то, что мы смотрим на вещи, как на случайные, как в отношении к прошедшему, так и в отношении к будущему" . "Природе разума свойственно рассматривать вещи не как случай­ные, но как необходимые" .

Значительная доля пафоса Спинозы, направленного против слу­чайности, обусловлена его неприятием всевозможных фантазий, ре­лигиозных выдумок, разговоров о чудесах, порожденных невежест­вом, незнанием и желанием во что бы то ни стало объяснить проис­ходящее. Ведь что такое чудо, как не нарушение естественного по­рядка, закона, как что-то не необходимое, т. е. случайное?! (В XIX веке по этому поводу родились два "симметричных" афоризма: "Чу­до есть религиозный псевдоним случая" и "Случай есть атеистиче­ский псевдоним чуда") . То, что Спиноза связывал случайность с понятием чуда, видно из следующего фрагмента его письма: "Чудеса и невежество я взял как равнозначащие понятия потому, что те, ко­торые пытаются обосновать существование бога и религию на чуде­сах, хотят доказать одну темную вещь посредством другой, которая еще более темна и которую они меньше всего знают, — и таким об­разом они вводят новый род доказательства — а именно приведение не к невозможному (как говорится), а к незнанию"². Они, говорит он о своих противниках, "таким образом, не перестанут спрашивать о причинах причин до тех пор, пока вы не прибегнете к воле бога, т. е. к asylum ignorantiae (убежище незнания)" . Как бы подводя итог дис­куссии по этому вопросу, Спиноза пишет: "...вполне позволительно безо всякого хвастовства объяснять чудеса, насколько это возможно, естественными причинами, а то, чего мы не можем объяснить, и вместе с тем не можем доказать, что это — нелепость — об этом лучше будет задержать свое суждение"^[756].

П. Гольбах, борясь против теологического учения о сотворении мира, также связывал случайность с незнанием. "Мы, — писал он, — приписываем случаю все явления, связи которых с их причинами не видим. Таким образом, мы пользуемся словом случай, чтобы при­крыть наше незнание естественных причин, производящих наблю­даемые нами явления неизвестными нам способами или действую­щих так, что мы не видим в этом порядка или связной системы дей­ствий, подобных нашим"^[757]. "Мы называем случайными явления, при­чин которых мы не знаем и которых из-за своего невежества и не­опытности мы не можем предвидеть" . В другом месте Гольбах го­ворит еще более категорично: "Говорить о случайном сцеплении атомов либо приписывать некоторые следствия случайности, значит говорить о неведении законов"^[758].

Даже Гельвеций, признававший объективный характер случайно­сти и порой абсолютизировавший ее, дал трактовку этой категории как феномена незнания: "Я предупреждаю читателя, что под словом случай я понимаю неизвестное нам сцепление причин, способных вызвать то или иное действие" .

Вот еще несколько высказываний, свидетельствующих о таком понимании случайности:

Бутру Э.: "Случайность — это "только иллюзия, обязанная своим про­исхождением более или менее полному незнанию определяющих явления условий"(с. 6). Он считал принцип случайности пустым словом, "которым мы прикрываем свое незнание, которое далеко не объяуняя вещей, предпо­лагает отказ от всякой попытки объяснения"(с.195-196) .

Берр А. объявляет признание случайности пережитком "первобытного антропоморфизма". Он считает, что именно этот пережиток "там, где игра причинности ускользает от нас, заставляет нас говорить о случае как о ка­кой-то реальной вещи". В действительности же случайного не существует, "оно является чем-то чисто субъективным, относящимся к нам, к состоянию наших познаний". Поскольку, рассуждает Берр, мы не знаем какой-либо об­ласти действительности, не можем предвидеть наступления того или иного явления, мы склонны считать это явление случайным. Случайное, таким образом, по Берру, есть не что иное, как непредвиденное, "непредвиденный каприз", который исчезает с развитием познания. И далее: "Для того, кто знал бы все, случай, как что-то непредвиденное, не существовал бы"^[759].

Лерингоф Ф.: "В рамках нашего человеческого познания категория "случайность" является кратким, преуменьше₃нным выражением принципи­альной ограниченности объяснения явлений"^[760].

Денби К. в работе "Время и случай" пишет: "Мы призываем на помощь понятие "случай", когда убеждаемся в нев₄озможности дать удовлетвори­тельное объяснение какой-либо реальности"^[761].

Плеханов Г.В.: "Люди приписывают случаю то, причины чего остаются им неизвестными. Поэтому, когда случай слишком сильно и слишком дли­тельно подавляет своим могуществом, они в конце концов пытаются объяс­нить явления, которые до той поры считали случайными, и открыть их при­чины. И именно это мьі видим в области исторической науки в начале де­вятнадцатого столетия"^[762].

Итак, достаточно. Вряд ли можно объяснить столь распростра­ненный взгляд на случайность лишь абсолютизацией необходимости или путаницей понятий, в частности отождествлением случайности с беспричинностью. У этого взгляда имеется основание, заключаю­щееся в том, что случайность, действительно, существует и в форме кажущейся, мнимой случайности, являющейся следствием нашего незнания, невежества.

Вот что пишет по поводу кажущейся случайности Л.А. Растригин: "...случайность — это прежде всего непредсказуемость, которая является результатом нашего невежества, результатом нашего незнания, нашей сла­бой осведомленности, результатом отсутствия необходимой информации. Такой случай является, по сути дела, мерой невежества. Чем меньше сведе­ний мы имеем о предмете, тем случайнее для нас его поведение; и наоборот, чем больше мы знаем о предмете, тем менее случайно он ведет себя и тем более определенно мы можем высказаться о его дальнейшем поведении. С этой точки зрения К.А. Тимирязев совершенно прав. Ссылка на случайность какого-либо факта или процесса (в таком понимании) является подтвержде­нием неосведомленности, некомпетентности исследователя в этом деле... Случайность, следовательно, по сути дела, зависит от уровня нашего незна­ния. Чем более невежественен человек, тем более для него случаен окру­жающий мир. И наоборот, ученому мир представляется не столь удручаю - ще случайным. Как видно, случайность — понятие субъективное, завися­щее от запаса информации субъекта"^[763].

Рассмотрим несколько примеров. История науки знает немало случаев, когда обнаруженные факты истолковывались как случайное совпадение, как курьез, а затем, порой после долгих и мучительных исканий, выяснялось, что за этими фактами стоит необходимость, закономерность. Выше мы уже приводили пример с открытием ко­нечной скорости распространения света. Ведь кроме Ремера никто поначалу не воспринял всерьез совпадение между запаздыванием за­тмений Ио и наибольшей удаленностью Юпитера от Земли. За этим совпадением не увидели закономерности, того, что свет распростра­няется всегда с постоянной конечной скоростью.

А вот пример другого сорта. В далеком прошлом люди относили затмение Солнца как чрезвычайно редкое, необычное явление к раз­ряду случайных и даже чудесных. Служители культа, пользуясь темнотой народа, нещадно "эксплуатировали" это явление в целях запугивания и устрашения. А на поверку чудесность затмения Солн­ца оказалась мыльным пузырем.

Интересна история открытия периодической системы химиче­ских элементов. В первой половине XIX века как из рога изобилия хлынули открытия неизвестных ранее химических элементов. У хи­миков стало возникать ощущение хаоса, случайности химических элементов. Не что иное, как отрывочность, фрагментарность знаний о химических элементах породила это явление кажущейся случайно­сти. Вот как сам Д.И. Менделеев описывает ситуацию "до и после": "До периодического закона простые тела представляли лишь отры­вочные, случайные явления природы; не было поводов ждать каких- либо новых, а вновь находимые в своих свойствах были полной не­ожиданной новинкой. Периодическая законность первая дала воз­можность видеть неоткрытые еще элементы в такой дали, до кото­рой невооруженное этой законностью химическое зрение до тех пор не постигло" . Здесь мы видим, как на смену кажущейся случайно­сти химических элементов пришло представление об их строгой упорядоченности, необходимости.

И последний пример. В прошлом философы и историки нередко объясняли важные исторические события, повороты как результат действия случайных, незначительных причин. Так, Гельвецию каза­лось, что уничтожением католицизма Англия обязана личным осо­бенностям короля Генриха VIII^[764]. Он имел в виду вызвавшую разрыв с папой Римским женитьбу английского короля на Анне Болейн. В действительности эта женитьба использовалась лишь как предлог для разрыва с Римом. Случайность здесь, конечно, сыграла опреде­ленную роль. Но за ней стояла историческая необходимость рефор­мации. Гельвеций преувеличил роль незначительной случайности, возвел ее в ранг необходимости, т. е. принял необходимость за слу­чайность. Это и есть мнимая или кажущаяся случайность.

До сих пор речь шла о мнимой случайности как феномене незна­ния, невежества. Но субъективная случайность может быть и ре­зультатом нашей умственной лени, нежелания думать, “шевелить мозгами”. В результате, скажем, непродуманных действий человек наделал массу ошибок, "наломал дров", а потом объясняет себе и другим, что неприятные последствия были вызваны случайными об­стоятельствами. На самом деле случайность такого рода обусловле­на не объективными причинами, а особенностями мыслительного процесса, уровнем и качеством мышления. Примером мыслительной случайности является логическая ошибка.

В целом о мышлении можно сказать, что это самый настоящий генератор случайности наподобие электронного генератора случай­ных чисел. "Отделом" мышления, заведующим случайностью, явля­ется интуиция. Если логическая ошибка, как правило, — неприят­ная, досадная случайность мыслительного процесса ("сбой", "шум" правильного логического мышления), то интуиция, являясь источ­ником, генератором случайных мыслей, играет важную роль в мыш­лении (в чем-то положительную и в чем-то отрицательную).

К разряду субъективной случайности относится и практическая случайность. Эта случайность является феноменом нашей практиче­ской деятельности. Ее нельзя изображать как следствие незнания, недомыслия. Она производна от наших практических качеств (сла­бости воли, нравственной расхлябанности, отсутствия навыков, не­достатка умений, организованности и т. д.).

Очень хорошо сказал о такого рода случайности ученый- кораблестроитель А.Н. Крылов: "...часто истинная причина аварии лежала не в действии неотвратимых и непреодолимых сил природы, не в “неизбежных случайностях на море", а в непонимании основ­ных свойств и качеств корабля, несоблюдении правил службы и са­мых простых мер предосторожности, непонимании опасности, в ко­торую корабль ставится, в небрежности, неосторожности, отсутст­вии предусмотрительности и тому подобных отрицательных качест­вах личного состава" . А.Н. Крылов называет среди прочих причин мнимой случайности такие, как несоблюдение правил службы и са­мых простых мер предосторожности, небрежность, неосторожность. Действительно, как часто спихиваем мы на случайность свои огрехи, промахи, свою собственную нераспорядительность, неорганизован­ность, небрежность, халатное отношение к делу и т. д. и т. п. Бедная случайность! Козел отпущения! Приключилась с нами болезнь. Опять же относим это на счет случая. Некая Н. Карпова пишет в "Вечернюю Москву": "Тяжкая болезнь настигла меня неожиданно. Печально следствие ее — инвалидность второй группы". Как может тяжкая болезнь настигнуть неожиданно?! Это же ведь не травма вследствие несчастного случая или какой-либо еще причины. Тяж­кие болезни развиваются годами и они, как правило, являются след­ствием неправильного образа жизни, халатного отношения к своему здоровью. Случайность таких заболеваний как ишемическая болезнь сердца, атеросклероз, остеохондроз носит мнимый характер. Да и грипп при современном уровне знаний — не случайное заболевание а следствие нашего бескультурья, лени. Совершенно правильно врач Вл. Солоухин озаглавил свои полемические заметки в "Литератур­ной газете" в виде вопроса "Болеют ли гриппом культурные люди? (ноябрь 1981 г.).

В самом нашем характере, как и в мышлении, "сидит" генератор случайности в виде своеволия, каприза, прихоти, наплевизма, беза­лаберности, надежды на авось.

Почти во всех делах человека есть элемент риска. На риск идут все те, кого жизненная практика заставляет действовать в сложной, случайной, порой неожиданной обстановке. По смыслу своему риск сопряжен с объективной случайностью, т. е. человек рискует всякий раз, когда он действует перед лицом объективной случайности. Од­нако риск порой бывает связан не с объективной случайностью, а с субъективной — так называемой случайностью хотения. Человек в таком случае руководствуется формулой "я так хочу" и ни о чем другом слышать не хочет. Это пример неоправданного риска. Чаще всего он создается искусственно. Из-за случайности хотения у чело­века возникает иллюзия, что он действует в условиях объективной случайности. В.А. Абчук приводит такой абстрактный пример: "Возможность столкновения судов, идущих в узкости с высокой скоростью в малую видимость, — событие, безусловно случайное. Между тем, если расчет показывает, что вероятность такого случай­ного события близка к единице, — можно считать столкновение не­избежным, а риск — неоправданным" . Как видим, объективной случайности в данной ситуации практически нет, т. е. столкновение почти неизбежно, а капитан все же может пойти на такой неоправ­данный риск. В.А. Абчук, так же как и А.Н. Крылов, указывает, что причиной аварий и катастроф на море может быть несоблюдение правил, требований, инструкций. “В большинстве случаев, — пишет он, — документы, которыми капитан руководствуется в своей рабо­те: наставления, правила, инструкции — помогают ему принять пра­вильное решение, в том числе и решение, связанное с риском. От­клонение от этих рекомендаций означает во многих случаях риск не оправданный, не правомерный. Можно привести множество случаев, когда грубые отступления от недвусмысленных требований руково­дящих документов приводили к плачевным результатам" .

Риском пытаются также оправдать свои ошибки, промахи, не­умение. Здесь практическая случайность служит целям маскировки, дезинформации.