Г лава IV ПИФАГОРЕЙСКИЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ

Говорить о Пифагорейском союзе как некоей «религи­озно-философской школе», подчиняющейся своему внут­реннему уставу, для нас стало привычным. Между тем некоторые историки античной философии ставят под сомнение саму возможность в VI в.

Например, Дж. Филип утверждает, что «нет никаких доказательств для существования такого религиозного или философского братства», что «гипотеза о братстве должна быть отвергнута», что то «общее товарищество» (коіѵд auvouata) пифагорейцев, о котором говорит Ямблих, — это модернизация пифагореизма неопифаго­рейцами и неоплатониками, которые опрокидывали в далекое прошлое то, что в их времена стало обычным явлением ^і.

Дж. Филип во многом прав. Конечно, всему, что рас­сказывают о Пифагоре Диоген Лаэрций, Порфирий, Ямблих верить нельзя. Ho и нельзя сомневаться в том, что Пифагор выработал какой-то особый образ жизни, который он предписал своим приверженцам. Ведь об этом совершенно определенно говорит Платон в «Госу­дарстве»: Пифагора, утверждает он, особенно ценили за разработанный им образ жизни: «его последовате­ли, — пишет Платон, — даже и до сих пор называют свой образ жизни пифагорейским и явно выделяются среди остальных людей»².

Ho если существовал особый пифагорейский обра'з жизни, то могло и даже должно было существовать «пифагорейское товарищество», ибо этот образ жизни при его отличии от обыденного трудно было бы выпол­нить в одиночку, особенно первое время. Поэтому нам кажется, что не стоит пренебрегать всем тем, что нам рассказывает о пифагорейском образе жизни Ямблих, опирающийся к тому же на Аристоксена. Более ранней и достоверной информации мы, к сожалению, не имеем. Платон, сказав о том, что пифагорейский образ жизни действительно существовал, ничего конкретного о нем не сообщает.

Что же сообщает нам о пифагорейском образе жиз* ни поздняя информация, в основном Ямблих?

Пифагорейский образ жизни опирался, по-видимому, на определенную иерархическую систему ценностей. Ведь пифагорейцы, «более всего обращая внимание на прекрасное и благопристойное, (старались) делать то, что должно делать, выгодное же и полезное (они ста­вили) на втором месте» [V. Р. 204]. Что же касается любви к прекрасному, то «истинная любовь к прекрас­ному, — учили пифагорейцы, — состоит в (соответст­вующем) образе жизни и в науках» [Д 58 (45) Д 10]. Итак, мы получаем следующую систему ценностей:

1. Прекрасное и благопристойное:

а) образ жизни,

б) науки.

2. Выгодное и полезное.

3. To, что доставляет удовольствие; само удовольствие.

Несмотря на скептические голоса, мы все же пола­гаем, что Пифагорейский союз был не только гетерией, не только политическим клубом, но и особым содруже­ством единомышленников, особой замкнутой организа­цией, подчиненной своему внутреннему уставу и сущест­вующей на основе общей собственности. Это была ор­ганизация, принадлежность к которой позволяла первым философам и ученым построить свою жизнь по-новому, так, как это требовалось для новых видов занятий.

Принимая эту гипотезу, мы и будем передавать до­ступную нам информацию о пифагорейском образе жиз­ни в условиях пифагорейского товарищества.

«Когда к нему приходили младшие и желающие жить совместно, он не сразу давал согласие, а ждал, пока он их проверит и вынесет о них свое суждение».

«Всякого, кого он признает годным, он направлял на три года под наблюдение, выясняя, когда тот станет наиболее надежным».

«После этого тем, кто к нему приходил, он предписы­вал пятилетнее молчание, испытывая их выдержку».

«И если оказывались достойными перенять учение на основании испытания их жизни и нравственной чис­тоты, то после пятилетнего молчания они считались при­нятыми в общину» [Iambl. V. Р. 21].

Согласно Апулею, период молчания был уже первым периодом пребывания пифагорейцев в союзе. Что же касается пятилетнего периода, то это был не срок ис­пытания — обычно срок молчания был недолог, а срок наказания: «Молчание, ограниченное коротким проме­жутком времени, считалось достаточным для людей серьезных, но болтунов карали своего рода изгнанием сроком почти на пять лет»³.

B Пифагорейский союз принимались лица обоего пола, знатность и богатство, по-видимому, не давали никаких преимуществ, ценились интеллектуальные и нравственные качества. Пифагорейцы не приняли Кило- на, позднее два пифагорейца (союз уже распался) отка­зали в дружбе сиракузскому тирану Дионисию Млад­шему.

Хотя «пифагорейцы увещевали тех, кто приходил к ним и вступал в их общество, остерегаться наслаждения как самой опасной вещи» [Iambl. 204], их община не была ни аскетической, ни монашеской. Требования воз­держания от наслаждения и молчания имели методиче­ское значение, они были как бы табу, необходимые для преодоления мифологического мировосприятия с его эпическим и часто поверхностным многословием, для достижения душевного спокойствия, необходимого для

научной теоретической деятельности. «Пифагор, — пи­шет Апулей, — прежде всего учил учеников молчанию. Первое упражнение будущего мудреца состояло у Пи­фагора в том, чтобы до конца смирить свой язык, и сло­ва, те самые слова, что поэты называют летучими, за­ключить, ощипав перья, за белой стеной зубов. Иначе говоря, вот к чему сводились начатки мудрости: на-

учнться размышлять, разучиться болтать»⁴.

Порфирий и Ямблих рассказывают о том, что Пифа­горейский союз состоял из двух ступеней: акусматиков и математиков⁵. Первые слушали учителя молча, еще не лицезрея его, они воспринимали лишь самые общие положения, некритически усваивая простейшие истины. Вторые же знали учение особенное и тщательно разра­ботанное. Ямблих рассказывает о том, что «акусмы подразделяются на три вида: а именно: одни из них ука­зывают, что такое вещь, другие — что в наибольшей степени (является таковым или иным), третьи же — что должно делать и чего не должно... Что такое острова блаженных? — Солнце и Луна... Что самое прекрасное? Гармония... Что самое сильное? Мысль. Что самое луч­шее? — Счастье. Что самое истинное? — Что люди дурны» [Iambl. V. Р. 82]. Наивность этих вопросов и ответов кажущаяся. Уяснение того, что острова блажен­ных — это не мифологические Элисейские поля, а Солнце и Луна; что самое прекрасное — это не Афро­дита, а гармония; что самое сильное — это не Зевс, и не Геракл, и не победитель на Олимпийских играх, и не физическая сила вообще, а мысль; что самое лучшее — это не знатность и не богатство, а счастье; что люди в их обыденном, не облагороженном мыслью виде дурны и т. д. — все это служило коренному изменению пред­ставлений о мире и его ценностях и подготавливало к принятию философской истины.

Ho вместе с тем необходимо отметить, ЧТО B этих акусмах было много иррационального, особенно в треть­ем разделе, где говорилось о том, что должно и чего не должно делать. Здесь мы находим самые первобытные табу, восходящие к далеким временам магико-мифоло- гического сознания, пережитки самой дикой дофило- софии.

Пифагор выработал для своих учеников особый рас­порядок дня. Живя совместно, пифагорейцы вставали еще до восхода Солнца. После некоторого мнемониче­ского упражнения пифагорейцы выходили на морской берег встречать Солнце, которое для расположенного на восточном побережье Апеннинского полуострова Кро­тона восходило прямо из моря. B храме или в священ­ной роще обдумывали пифагорейцы предстоящие им на день дела, после чего следовали гимнастика и завтрак. B конце дня пифагорейцы совершали совместную про­гулку и морские купания. Наконец, следовал ужин, а после ужина — возлияние богам, затем чтение: чи­тать было принято самому младшему, а самый старший наставлял его в том, что и как следует читать.

Перед сном пифагореец отдавал себе отчет в про­шедшем дне. «И нельзя было принимать очами спокой­ными сна, пока трижды нс продумаешь прошедший день: как я его прожил? что я сделал? какой мой долг остался невыполненным?»⁶.

B основе пифагорейской этики лежало учение о «надлежащем обращении». Это надлежащее обращение, учили пифагорейцы, многообразно и многовидно. Оно должно проявляться и в дружбе, и во вражде, и в пови­новении младших старшим, и в воспитании старшими младших. Пифагорейцы разработали также учение о страстях и методику преодоления страстей — этих пре­пятствий к правильному, надлежащему образу жизни.

Большое внимание уделяли пифагорейцы медицине и евгенике. Примыкавшая к пифагорейцам кротон­ская школа врачей стоит в начале античной медицины.

Пифагорейцы разработали некоторые приемы улуч­шения умственных способностей. Они обучались умению слушать и наблюдать. Следующий Аристоксену Ямблих сообщает, что пифагорейцы «были молчаливы, любили слушать и хвалили того, кто умеет выслушать» [V. Р. 163].

Особенное внимание уделялось тренировке памяти как важнейшего метода приобретения опыта и развития способности к рассуждению. Так, они старались при­помнить все совершенное и сказанное ими позавчера и вчера именно в той последовательности, в какой это происходило, не упуская ни одного звена, ни одного самого незначительного события. Это припоминание было также способом нравственного самовоспитания: припоминая прожитое, пифагореец давал оценку своим словам и поступкам. Механическая память дополнялась у пифагорейцев логической, предполагающей твердое усвоение начал знания. Вообще они видели в начале (^aPX⁷I) самое ценное и трудное, будь то в науке и в опы­те или в государстве и в войске. «Природу же начала во всех упомянутых (вещах) трудно усмотреть и поз­нать. Ибо в науках дело не поверхностного размышле­ния — на основании рассмотрения частей предмета узнать и прекрасно выследить, каково их начало. Ибо если начало взято неправильно, то это весьма важно и мы рискуем (верностыо) почти целой (науки) и всего (что в ней). И действительно, говоря прямо, если сде­лана ошибка в истинности начала, то из того, что сле­дует за ним, ничто уже не будет правильным» [V. Р. 182—183].

Пифагорейский образ жизни, вся нх политика и ме­дицина, психотерапия и музыка не были самоцелью. Высшим типом жизни для пифагорейцев был тип не деятельный, а созерцательный. 06 этом иносказательно говорил сам Пифагор: один приходит на Олимпийские игры, чтобы состязаться, другие, чтобы покупать и про­давать, а третьи, чтобы смотреть, — это люди высшей категории.

Таким образом, созерцательность, столь характерная для античной философии и для всего античного умона­строения соответствующего периода, восхваляется уже пифагорейцами. Ничего подобного не было ни у Гоме­ра, ни у Гесиода, чья поэма «Труды и дни» — подлин­ный апофеоз физического труда. Ho по мере все больше­го отделения умственного труда от физического и все большего разрыва между общими размышлениями о ми­ре, не подкрепляемыми никакими экспериментами и непосредственной жизненной практикой людей, не имею­щими выхода в практическую сферу, античное теорети­ческое сознание все больше замыкается на созерцании: ведь сам термин «теория» был тождествен у греков термину «созерцание».

Пифагорейский образ жизни выводился из пред­ставления о мире как космосе. Считается, что этот столь популярный ныне термин, имевший у древних греков множество значений (это и украшение, и благо­пристойность и т. п.), был использован для обозначения мироздания именно Пифагором, желавшим тем самым подчеркнуть ту сторону мира, которую он считал важ­нейшей, — его структурность, организованность, упоря­доченность, симметричность, а тем самым его красоту. Ведь пифагорейцы видели сущность прекрасного в по­рядке и симметрии. Ho красота мира открывается толь­ко тем, кто придерживается правильного образа жизни, в ком самом, как в некоем микрокосмосе, торжествует порядок и симметрия (соразмерность).

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ J. А. P h i 1 i p. Pythagoras and Early Pythagoreanism. Toronto, 1969, р. 24.

² П л а т о н. Сочинеиия в трех томах, т. 3, ч. I. М., «Мысль», 1971, стр. 428.

³ Апулей. Апология, или речь в защиту самого себя от обви­нения в магии. Метаморфозы в XI книгах. Флориды. М., Изд-во AH СССР, 1959, стр. 336.

⁴ A п у л e й. Там же.

⁵ «’Ахошцатіхоі» от «’’ахоиара» — слышимое. «МаОгщатіхоі» от «рлОтща» — знание, учение, наука вообще, а потом уже и нау­ка о величинах.

⁶ Carm. aur. 40. Цит. по: С. J. De V о g e 1. Greek Philosophy, vol. 1. Leiden, 1957, р. 12.