Флоренский спешит и промахивается мимо язы­ка.

Он устраивает «равновесие», «живое равнове­сие» между «эргон» и «энергейя» при помощи deus ex machina, когда в античности в тех пьесах, где дей­ствие не вытанцовывалось, где интрига никак не мог­ла добраться до развязки, на сценической машине сверху спускался или снизу поднимался бог и своим беспрекословным могуществом налаживал к удов­летворению зрителей дела, улаживал конфликты.

Ta пропущенная ступенька или несколько, кото­рых нам не достало в статье «Строение слова»... — нам там хотелось узнать, как же так, как «семема», «внутренняя форма» может быть самой жизнью мое­го духа, здесь и теперь, когда эта семема—непоколе­бимая, смутно маячащая в тумане громада из древне­йшей истории языка. Мы получаем очень четкий от­вет, но он нас не удовлетворяет, вообще кажется не ответом, а уходом от ответа. Вот этот ответ:

«Мы дорожим языком, поскольку признаем его объективным, данным нам, как бы наложенным на нас условием нашей жизни; но говорим воистину лишь тогда мы, когда мы же, сами, заново перепла­вив язык до малейших его изгибов, заново отливаем его по себе, однако продолжая всецело верить в его объективность» [153]. Т. e. эта фраза еще конечно не ответ, ответ будет в следующей фразе, эта фраза — скорее заострение вопроса о том, как объективный язык, «наложенный на нас условием нашей жизни», оказывается отлитым по нашей неповторимой лич­ности, вплоть до малейших ее изгибов. Это—тот са­мый вопрос, который неизбежно встал перед нами после дочитывания до конца «Строения слова» и на который мы там не получили ответа. Теперь полу­чим, вот он, во фразе, прямо следующей за той, кото­рую я только что прочитал:

«И мы правы (т. e. мы правы и веря в неприступ­ную объективность языка, и видя в нем «сокровен­нейшую песнь нашей внутренности», «душу души B нас», «лепечущую затаенность нашу»): ибо личная наша мысль опирается не на уединенный разум, кое­го, самого по себе вовсе нет, но на Разум Соборный, на вселенский Aoyoq, и слово индивидуальное выго­варивается не другой деятельностью, чем та, которая рождает и растит самый язык. Hem индивидуального языка, который не был бы вселенским в основе своей; нет вселенского языка, который бы не был в своем явлении — индивидуальным» [там же].

Так и хочется сказать: ну и ну, вот это да. Что вы можете сказать о таком ответе, о таком решении? Это стоит того, чтобы прочесть еще раз... Чтр нужно об этом думать?

Что естъто что Флоренский называет «Разум Со­борный», в этом не нужно слишком сомневаться; что есть, для этого не нужны никакие богословские обо­снования или особенная вера; к христианству при­знание верховного единого начала не имеет отноше­ния; достаточно например доказательства Аристоте­ля из «Протрептика», увещания, или наставления, не религиозного а философского, — как бы приглаше­ние, призыв к занятию философией: если, говорит Аристотель, вы видите упорядоченный воинский строй, то можете быть уверены что у войска есть пол­ководец, даже если вы его при войске не видите, как оно обычно и бывает: строят младшие командиры, которые одновременно составляют часть того же са­мого строя, — т.

B этом взлете Флоренского, как бы внезапно взмывающего из дошедших до остроты противоре­чий ввысь — апокалиптическое или апокалипти- ко-диалектическое сознание, для которого невыно­симое напряжение противоположных полюсов как бы автоматически обеспечивает синтез, восхожде­ние на новый этап; против этого можно многое ска­зать, из лучшего, что написано на эту тему — Карла Поппера «Что такое диалектика»,^[15] но негодность этого диалектического автоматизма тоже не дает нам никакого права считать неверным то, что Фло­ренский получает в итоге своего головокружи­тельного скачка. Из логики мы знаем, что умозаклю­чение, в котором из ложной посылки, например дважды два пять, большая посылка, но пять плюс пять равно десять, меньшая посылка, следовательно математика есть наука, — это правильное, истинное умозаключение. Никакая неправильность скачков не мешает тому, чтобы человек добрался до чего-то правильного.

Bo всяком случае, что «уединенного разума» «во­все нет», Флоренский пишет с разрядкой, «вовсе нет», и что наша личная мысль опирается на Разум Соборный, — этого мы тоже отрицать по-честному не можем. Мы ведь можем обманываться, думая, что наши мысли — наши собственные. «Нет индивидуа­льного языка, который не был бы вселенским в осно­ве своей» — в этом ведь тоже, по-честному, нельзя сомневаться. Давнийспор: словоязыкачеловеческо- го — Логос? Или это омонимы, нас обманывающие? Это как бы «учебный» спор, игра с антиномиями, так же как чисто учебный спор — тот, который предло­жен в начале «Кратила», существует ли язык по при­роде или по установлению. До всякого спора ведь ясно, что и по природе и по установлению. До всяко­го спора христианских богословов — он продолжа­ется схоластическим образом, вяло, и теперь — со­вершенно ведь ясно, что если — и не надо никакого «если» — что наше слово не Логос, и что основой своей оно ничего кроме логоса иметь не может, в сло­ве разнообразится и развертывается единый изнача­льный Логос.

Ни одного неправильного утверждения мы у Флоренского в его неожиданном возвышенном синтезе не найдем, и все равно оно нас чем-то шоки­рует.

Уходом от вопроса. Вопрос был о «здесь и те­перь», о единственности моего присутствия здесь и теперь. Я могу быть уверен, что человеческий язык — это и есть спущенный в наше земное бытие Разум Соборный, что все люди, сообщаясь, приоб­щаются к нему, но для меня, моя вот приобщенность к разуму под вопросом. Оттого, что я заговорю, еще не значит, что я тем самым и приобщился. Может быть, я заговорил от растерянности, с чужих слов, ради заискивания, не продумав, заговорил понимая что потом ночью буду жалеть, что заговорил, и так хотеть, чтобы того, что было, не было. Bce верно, кос­мос — строй, Соборный Разум торжествует, нет ни­чего индивидуально моего, но оттого, что уединен­ного разума «в о в с e н e т», мне не легче, наоборот, ведь я от этого еще не становлюсь—я один из всех, 0 других я ничего не знаю — носителем Разума Собор­ного. Ничто мне обеспечить приобщение к Разуму Соборному не может, никто меня убедить B том, что я уже приобщился к Разуму Соборному, не может. Это как смерть: человек живет с другими людьми, но умирает всегда он один, не бывает смерти, которой я мог бы поделиться с кем-то. Смерть, учит филосо­фия, будет не потом, она для смертного человека все­гда, и в том что касается Разума Соборного, смерте­льная опасность пойти куда-то мимо, в ничто сколь­знуть в пустоту, — это не далекая опасность, а она гнетет меня всегда, заставляет искать, не находить, метаться, выходить из равновесия, теряться.