Кульбит Флоренского

однако не окончен, он не­сколько тревожащим нас образом проскакивает мимо этого феноменологического пути, разбора со­держания своего сознания, он проецирует полюса, кристалл и огненный вихрь, на общую почву на­учной и философской мысли — на язык: «Их (полю­сов) расхождение есть противоречивость тенден­ции самого языка; наблюдая язык, как таковой, даже в его простейших случаях, мы можем усмотреть ту же антиномию, — или, точнее, то же гнездо ан­тиномий, содержащихся в основном противоречи­вом сопряжении в языке, — антиномию вещности его и деятельности, ёруоѵ и Еѵёруеіа. Вдумываться в эту пару — значит идти к углублению сказанного нами о противоречивости науки и философии» (89) [144].

Здесь даже не одно, а два движения мысли. Пер­вое — проекция того, что Флоренский только что на­звал «не историческими наличностями, а предела­ми», т. e. идеями, идеальными типами, на язык; вто­рое — язык взят не как «черный ящик», нетронутая вещь, которую еще нужно разобрать, а в свете фто- софии языка Гумбольдта, потому что это именно Гумбольдту и никому другому принадлежит разли­чение между ёруоѵ и ёѵёруеіа.

Что мы скажем о таком подходе Флоренского? B нем, кажется, не хватает прямоты, полярность «кристалл-огненный вихрь» то приписывается нау­ке-философии, то рассматривается не как историче­ская наличность, а как предел, то проецируется на язык, причем язык берется в свете той же самой по­лярности, хотя надо было бы сначала спросить, адей- ствительно ли иначе, как вилкой ёруоѵ-ёѵеруеіа язык схватить нельзя. Или вы видите достоинство в этой мысли, которая как бы жадно хватается за все, как взгляд человека завороженного разнообразным видом в горах, — что-то кошачье, цепкое, ухватчи- вое, льнущее ко всему к чему можно прильнуть, есть во Флоренском, или другое сравнение: он сам как огонь, который мечется на ветру и захватывает, лижет своими языками все, что можно лизнуть. Или как?

Флоренский называет существо антиномииязы- ка по Гумбольдту: «В языке все живет, все течет, все движется; действительно в языке—только мгновен­ное возникновение, мгновенное действие духа, отде­льный акт в его особливости, притом именно в его на­личном осуществлении. Поэтому, человек—творец языка, божественно свободен в своем языковом творчестве. [...] Антитезис [...] Слова и правила их со­четания отдельному лицу даются историей, как не­что готовое и непреложное. Языком мы можем поль­зоваться, HO отнюдь мы — не творцы его. Пользуясь же языком, — достоянием народа, а не отдельного лица, — мы тем самым подчиняемся н e о б x о д и - мости и оказываемся ничтожною песчинкою в co- ставенародном»(90[144]). Походязаметим,что сце­на, по сравнению с той статьей «Строение слова», сменилась: там монументальное — фонема, тело слова, тут — весь язык взятый в аспекте эргон; там свободное—семема, тут—опять весь язык, взятый в аспекте энергейя. He будем однако останавливаться еще и на этом скачке Флоренского; он скачет как уме­лый альпинист, от одной точки отсчета к другой; привыкнем к его непоследовательностям и будем ду­мать о той вершине, к которой он стремится. Из вопи­ющей противоположности «эргон» и «энергейя»

светит свет: «язык — живое равновесие ёруоѵ и вѵеруеіа, «вещи» и «жизни» (98 [ 153]). Этого—язык живое равновесие полюсов полной духовной свобо­ды и обязательного института — у Гумбольдта нет. Мы настораживаемся. Мы ведь ждали этого и едва надеялись на разрешение, так неразрешимо кажется это противоречие в языке, ТОГО, ЧТО OH интимно мой и обязательный, общий. Из того, что мы читали о про­тиворечиях у Флоренского, мы знаем, что выход из антиномии он указывает вверх, к высшему началу, и как верующий—к Tворцу. Да, мы не ошиблись, так и здесь: «Именно противоречивостью этою, в ее пре­дельной остроте, и возможен язык—вечный, незыб­лемый, объективный Разум, пречеловеческий Zoyoq и он же — бесконечно близкий душе каждого, ласко­во-гибкий в своем приноровлении к каждому отдель­ному сердцу, всегда индивидуальный, в каждый миг свой, в каждом своем движении — индивидуаль­ность выражающий—поскольку есть что выразить. Язык — важный и монументальный — огромное лоно мысли человеческой, среда, в которой движем­ся, воздух, которым дышим» (там же). Язык среда, в которой движемся — мы не можем не вспомнить здесь речь апостола Павла перед афинянами:¹⁵ «Афиняне! по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни,

я нашел и жертвенник, на котором написано: „неве­домому Богу”. Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам. Бог, сотворивший мир и всё, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотво- ренных храмах живет и не требует служения рук че­ловеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и все (ср. у Флоренского «воздух, которым дышим»). От одной крови (т. e. от Адама и Евы) Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предо­пределенные времена и пределы их обитанию, дабы они искали Бога, не ощутят ли Ero и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас: ибо мы Им жи­вем и движемся и существуем (у Флоренского: «сре­да, в которой движемся»)».

Мы должны сказать опять здесь, теперь уже со всей определенностью, то, что мы уже говорили по поводу разрешения антиномий в «Столпе и утверж­дении истины». Что мы должны сказать в этом месте об этом месте?