<<
>>

Существо человека — присутствие, бытие-вот.

Это вовсе не значит что бытие у меня в кармане и оно мне обеспечено всякийраз, когдаямыслю: мыслю— следовательно существую. Это значит только, что для меня дело идет о бытии. To, что мое существо — присутствие, вовсе не обеспечивает мне ЧТО бы TO HH было.

Наоборот, это лишает меня надежды обеспе­чить себя при помощи вещей. Я могу нагромождать вещи в моем обладании, материальные или духов­ные. Я могу нагромождать созданные мною вещи, материальные или духовные, и, скажем, наполнять ими мир. Bce это могут оказаться ненужные вещи. Дело для меня идет не о вещах, пусть даже самых утонченных вещах культуры. To, что мое сущест­во —присутствие, означает, что я могу осуществить­ся только тогда, когда бытие требует меня. Есть я или я ничто—кто бы мне это ни объяснял, последнее слово за мной, и не то слово, которым я захочу ко­го-то или самого себя убедить, а то «да» или то «нет», которые говорит мне не мое сознание, а моя со­весть, —неслышное никому мое «да» и «нет» бытию и небытию как тому, с чем я всегда прежде всего и главным образом имею дело.

Флоренский не может не видеть промаха своего синтеза, который уходит, так сказать, ввысь от чело­века здесь и теперь к тому, что вечно. Спору нет: вся­кое «здесь» и «теперь» — укоренены в вечном. Они, однако, не перестают быть «здесь и теперь», которые касаются меня. Флоренский говорит не о человече­ском, а об ангельском мире.

Следующий его скачок — возврат: он как бы бе­рет назад свои слова о том, что языка собственно и нет без Логоса.

Следующий за этим кульминационным, возвы­шенным, раздел начинается с «но». Этого «но» мы ждали, оно совершенно необходимо. «Ho равнове­сие обоих начал,—говорит Флоренский,—блюдет­ся в процессе: живущим языковым творчеством» [ 153]. Т. e. Разум Соборный, приобщение к нему да­ется не всегда, а творчеству. Мы на это спокойно от­вечаем: нет, не так. He нужно творчества, для того, чтобы Логос давал о себе знать: он дает о себе знать всегда, везде, на улице, не обязательно в творчестве, а и в искренней человеческой растерянности, и в речи маленьких детей.

И мы фатальным образом теряем интерес к Фло­ренскому. Он угадывает, порывается, теряется.упус- кает вопрос. Он спасается в том «творчестве», кото­рое назвал восстановлением языка-Логоса, восста­новлением равновесия:

«Солнце, нисходя в свои брачные покои, звучит неизъяснимо торжественною хвалою. И звездные лучи, сталкиваясь в мировых пространствах, звенят как ломающийся ноябрьский ледок. И молчание хра­ма, древнего наслуженного храма, прописано осев­шими на стенах песнопениями. Bce звучит и все про­сит об ответном звуке. Ho ответный звук набухает в груди, вздымается грудь от прилива встречного тока, но не может воплотиться он в слово, и „неизречен­ные глаголы” бьются крылами о стены тюрьмы своей» (101) [ 157]. Это претенциозные стихи в прозе, которые не выдерживают вглядывания.

Это можно принять за описание его творчества.

Ho никакое творчество не обеспечивает ничего. Среди творчества—и острее, чем без и вне творчест­ва — страшнее, грознее — встает та же необеспечен­ность нам Бытия, та же невозможность нам осущест­виться иначе, как — не в вещах — а в Бытии, как его присутствие, а не присутствие ничто.

Философия? Нет.

Религия, богословие? Нет. На­ука? Нет. Иванов: «Флоренский все дальше уходил в сторону такого синтетического и синкретического творчества, где религия, философия, наука и искус­ство выступают вместе, а язык служит одновременно и темой высказывания, и поэтическим орудием мыс- ли».(86)

Да. Уходил. Ho где он в этом уходе — мы не зна­ем. Мы не находим его нигде. Он многозначитель­ный знак искания, указывающий сразу в слишком многие стороны.

Мы читали два текста Флоренского—«Строение слова»[16] и «Антиномии языка».[17] Слово для Флорен­ского состоит из постоянного тела — фонемы, и сво­бодной души — семемы, или внутренней формы. Внутренняя форма, с одной стороны, это сгущенный смысл немыслимого размаха, как в корне кип-еть, cup-io, hof-fen свернут в двух согласных и одном гласном миф существа поднимающегося-вскакиваю- щего-возбуждающегося-настороженного-выгляды- вающего-надеющегося, прадревнее и всечеловече­ское движение смысла. C другой стороны, как раз внутренняя форма — это то, во что говорящий вкла­дывает свою неповторимую мысль, которой он жи­вет здесь и теперь. Налицо явная антиномия: внут­ренняя форма, семема и миф, принадлежащий всем, и мысль, принадлежащая мне. Антиномию Флорен­ский разрешает, как он разрешает все противоречия: внутренняя форма — одновременно и неприступная

историческая объективностьязыка, и «сокровенней­шая песнь нашей внутренности», «душадуши в нас», «лепечущая затаенность наша», потому что «личная наша мысль опирается не на уединенный разум, кое­го, самого по себе вовсе нет (разрядка Флорен­ского), но на Разум Соборный, на вселенский Zoyoq, и слово индивидуальное выговаривается не другой деятельностью, чем та, которая рождает и растит са­мый язык. Нет индивидуального языка, который не был бы вселенским в основе своей; нет вселенского языка, который бы не был в своем явлении — инди­видуальным» [153].

Этим перечеркивается все то эмпирическое гово­рение, которое не приобщилось к Разуму Соборно­му: обыденность непрестанно говорит, только и де­лает, что говорит, но ничего этого просто нет; есть, говорит только вселенский Логос. Задача человека поэтому воссоединиться со вселенским Логосом. Ho своими силами человек обеспечить себе причаст­ность к божественному логосу не может, эта прича­стность дается по благодати, благодать посещает че­ловека не за его труды и усилия, а опять же по благо­дати, по благодатному дару, дарить который волен только Бог, человек может только приготовиться к ее принятию, но благодать дается и не готовым, Бог по­сылает свой дождь на праведных и неправедных.19

Постоянная и характерная черта стиля Флорен­ского — он говорит как посвященный, он уже там, т. e. читателю надо только полностью отдаться тому, что он говорит, и он тоже будет там, с Соборным Ра­зумом, с Логосом.

Мы однако не можем так очертя голову пойти с верой за Флоренским из верности ему самому. Ведь он начал свое рассуждение, приведшее к разреше­нию всех антиномий языка в божественном Логосе, с «внутренней формы». Он по каким-то причинам — возможно имел какие-то причины забыть об этом, хотя бы потому, что как посвященный OH ВИДИТ TO, что мы не видим. Он перепрыгнул через пропасть, оперевшись на какую-то невидимую для нас опору. Он уже там, на той стороне и забыл о внутренней форме. Мы просто не видим той опоры, которая по­зволила ему туда перелететь, и поэтому о внутренней форме забыть никак не можем. Мы обречены стоять на этом берегу и думать, куда же она делась. Если миф, которым исторически является слово, и мысль, которую мы — свою — вкладываем в слово, воссое­диняются в Разуме Соборном, в божественном все­ленском Логосе, то что случилось с внутренней фор­мой, с семемой. Неужели она — вселенский Логос, Разум Соборный?

Наше дело вовсе не показывать пальцем на несо­образности Флоренского, и упаси Господь чувство­вать свое горделивое превосходство. Кроме того мы давно уже заметили переменчивость, переливча­тость Флоренского, который методом своим, объяв­ленным, имеет дискретность и контрапункт (как Ан­дрей Белый). Непоследовательность своя, даже про­тиворечие себе в глазах Флоренского скорее уж достоинство, чем недостаток.

B самом деле, только мы захотели возразить ему, когда он сказал: «Равновесие обоих начал (т. e. «Ра­зума Соборного» и индивидуальной, личной мысли) блюдется [...] языковым творчеством» (98—99 [ 153])—нет же, сказали мы, вовсе не творчеством то­лько поэтическим, но и простой совестливой искрен­ностью всякого слова и даже молчания блюдется равновесие, если оно блюдется; а с другой стороны никаким творчеством приобщение к Соборному Ра­зуму, к божественному Логосу не обеспечено, — то­лько мы успели так возразить, как через две страни­цы Флоренский это же наше возражение самому себе и высказывает, толЬко не сухо как мы, а красиво: «Все звучит (в мире, во вселенной) и все просит об ответном звуке. Ho ответный звук набухает в груди, вздымается грудь от прилива встречного тока, но не может воплотиться он в слово, и „неизреченные гла­голы” бьются крылами о стены тюрьмы своей (101 [157]) [...] B ответ на вибрации мира исторгаются из груди звуки же, претворенные в слова лишь прибли­зительно, или полупретворенные, или совсем не пре­творенные. Этим — не найдено искомое (подчерк­нуто Флоренским); но сейчас, при имеющихся воз­можностях языка, нет сил воплотить свой отклик. He словами, а звуковыми пятнами, еще не расчленивши­мися, ответствую бытию.

Стыдно и больно, что так непонятно Светятся эти туманные пятна,

Словно неясно дошедшая весть...

(А. А. Фет, „С солнцем склоняясь за темную землю...”)

Иногда поэт или философ прикрывает эти пятна какими-нибудь словами, наскоро подобранными, при­близительно соответствующими их звуку, примерно, как-нибудь, заполняющими и обрастающими ин­тонацией мелодию звука, и своим, и н ф о p м а ц и о н - н ы м смыслом, не слишком мешающими впечатле­нию пятен — в прекрасном хоре звуков услыхать что-то, похожее на слова. Тогда возникаютречи, коих

...значенье Темно иль ничтожно,

Ho им без волненья Внимать невозможно

(М. IO. Лермонтов,

„Есть речи — значенье...”)» [157—158]

<< | >>
Источник: Бибихин В. В.. Внутренняя форма слова. 2008

Еще по теме Существо человека — присутствие, бытие-вот.:

  1. Бытие человека определялось как "бытие в мире".
  2. ЗАПРЕДЕЛЬНОЕ БЫТИЕ ЧЕЛОВЕКА ЛЕКЦИЯ 6 ЗАПРЕДЕЛЬНОЕ БЫТИЕ МУЖСКОГО И ЖЕНСКОГО: ЛЮБОВЬ[55]
  3. §2 Мировоззрение и мир. Человек как бытие в мире
  4. Человек как бытие-в-мире
  5. Хамитов. И. Философия. Бытие. Человек. Мир.2006, 2006
  6. Почему же существует человек?
  7. ПРЕДЕЛЬНОЕ БЫТИЕ ЧЕЛОВЕКА ЛЕКЦИЯ 3 МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА B ПРЕДЕЛЫЮМ БЫТИИ: ОБНАЖЕНИЕ ОДИНОЧЕСТВА
  8. Древний человек и вымершие существа
  9. §821. Являясь живым существом, человек должен иметь возможность дышать, питаться, производить себе подобных и умирать.
  10. ОБЫДЕННОЕ БЫТИЕ ЧЕЛОВЕКА И ЕГО КАТЕГОРИИ ЛЕКЦИЯ 1 МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА B ОБЫДЕННОСТИ: РОД И СКРЫТОЕ ОДИНОЧЕСТВО B РОДЕ