Антитеза смеха.

Традиционной антитезой смешного со вре­мен античности считается трагическое. Для древнегреческой эстети­ки это разделение было достаточно обоснованным и с необходимо­стью следовало из принципов драматического искусства, в которых комедия противопоставлялась трагедии.

Серьезный удар оппозиции комическое — трагическое нанесло отчетливое осознание разнообразия оттенков, жанров и видов смехо-вой культуры. Ирония, сарказм, юмор, сатира, фарс, богатые нюанса­ми и парадоксами, представляются заведомо более многоплановыми, чем фиксированная монотонность трагического конфликта. Односто-66

ронность трагического не сумели поколебать даже экзистенциальные экскурсы ХХ века в философию одиночества, заброшенности, отчая­ния. Набор экзистенциальных характеристик при всем его кажущем­ся многообразии находится в одном — серьезном смысловом поле бытия человека, в то время как виды комического могут охватить все возможные смысловые поля, подвергнув осмеянию и самое низмен­ное, и самое святое.

Исследования в области архаичного смеха наглядно показали, что смех в обрядах и ритуалах достаточно четко соотносился с фазами как смерти, так и возрождения. Первая фаза смеховых ритуалов, по своей сути, является трагедией, включенной в широкую сферу смешного. Как начальный элемент смешного, она дол­жна быть завершена в последующем смехе-возрождении — тетрало­гия архаической драмы предполагала завершение трех трагедий сатировой драмой. С этой точки зрения трагедию условно можно назвать незавершенной комедией. К сходным выводам приходит Гегель, а затем и Маркс, применив категорию комического к истори­ческим процессам: фазы общественного развития, пройдя этап траги­ческого обострения противоречий, завершаются комедией. Трагич­ность истории с точки зрения нового этапа — всего лишь начало комедии. При этом, естественно, не только трагедия истории может восприниматься как комедия, но и комедия может обладать трагиче­скими чертами.

Понадобилось определенное время, чтобы академическая эстетика признала книги Сервантеса, Шекспира, Гриммельсхгаузена классиче­скими произведениями, а не вульгарной эклектикой. Признание правомерности термина «трагикомическое» уже само по себе говори­ло о разрушении аристотелевской оппозиции и показывало, что традиционное противопоставление потеряло всякую смысловую нагрузку.

Ограниченность трагического как антитезы смеха отчетливо осо­ знается уже в теориях смеха ХIХ века. В качестве новых антитез последовательно предлагаются возвышенное, сентиментальное, серь­ езное и т. д. Однако последние если и могут быть противопоставлены смеху, то не комическому как целому, а лишь какой-либо из его частей или частных проявлений. Юмор сентиментален, например в произ­ ведениях Л. Стерна. Гоголь наглядно показал, что смех может при­ нимать возвышенные формы («…Высокий восторженный смех досто­ ин стать рядом с высоким лирическим движением»¹, — писал он).

G7rou5oys^oiov в Древней Греции употреблялся для обозначения серьез-но-смехового).

Категории трагического, возвышенного, серьезного не могут со­стояться как антитезы комического еще и потому, что комическое основа-

Переписка Гоголя. М., 1991. С. 92.

67

но на конкретном чувственно-эмоциональном состоянии, которое из­начально проявляется как физиологическая реакция. В связи с этим более адекватным кажется противопоставление смеху не абстрактных категорий, а эмоциональных состояний. Одним из подобных состоя­ний является плач. Как антитеза смеха плач может дать интересные и непротиворечивые результаты при рассмотрении, например, средне­вековой культуры, где эта оппозиция действительно является смысло-организующей. Однако это будет исследование изменчивого отноше­ния к смеху, а не самого смеха как целостного явления. Если же попытаться соотнести социокультурные смыслы и подсмыслы смеха и плача, то сравнение будет явно не в пользу последнего — сфера смеха обширнее. Следует также заметить, что гоголевский смех сквозь сле­зы — не парадокс и не оксюморон, а действительно единство смеха и слез, отрицающее их раз и навсегда закрепленное противопоставле­ние.

Оригинально выглядит антитеза, предложенная Л. В. Карасевым, смех — стыд¹ . Ученый доказывает, что смех противопоставлен стыду, опираясь на различный материал (официальную средневековую куль­туру и литературу, гомеровский рассказ о женихах Пенелопы, сюжет «Портрета Дориана Грея» О. Уайльда и т. д.). Однако если внима­тельно проанализировать предложенные примеры, можно прийти к выводу, что, как и в случае с плачем, здесь говорится не о смехе, а об отношении к нему. Все более или менее убедительные примеры Кара-сева говорят о бесстыдном смехе. Таковым он считался в официаль­ной средневековой культуре, которая связывала его с телесной грехов­ностью; бесстыдным он был у Дориана Грея, теряющего свою челове­ческую сущность. Еще более неудачным примером является безум­ный хохот женихов Пенелопы: отождествлять этот дикий смех с ко­мическим было бы, по меньшей мере, неестественно.

Смех есть реакция на что-то, победа над неким состоянием. Ло­гичным будет предположить, что это побежденное состояние и долж­но выступать его антитезой. Стыд не может быть антитезой смеха уже в силу того, что первый возник значительно позже второго. Сле­довательно, необходимо искать некое древнее эмоционально-аффек­тивное состояние, скорее всего, дочеловеческое. Такое состояние су­ществует и в различных культурных образах неосознанно или созна­тельно противопоставляется смеху. Это «скрытое» противопоставле­ние можно найти и у Карасева, который в подтверждение своей анти­тезы приводит строки из пушкинского «Бориса Годунова»:

…Внизу народ на площади кипел И на меня показывал со смехом; И стыдно мне и страшно становилось…

Антитеза смеха здесь действительно названа. Только это опреде­ленно не стыд, а страх. Впервые смех раздается над поверженным

¹ См.: Карасев Л. В. Философия смеха. М., 1996. С. 63 — 88. 68

врагом: это символ победы не только над противником, но и над стра­хом за свою жизнь. Этот победный смех — сигнал для членов племе­ни, показывающий, что опасность миновала. Аристофан противопо­ставляет смех страху перед «огнедышащим зычным Тифоном»¹ . Кар­навальный смех Средневековья противостоит идеологии страха — как перед богом, являющимся добродетелью для христианства (собствен­но, поэтому смех и зачислялся в разряд грехов), так и перед государ­ственным насилием. В отличие от религии, противопоставлявшей стра­ху надежду на потустороннее воздаяние, смех «пытается» овеществить эту надежду в реальном и конкретном карнавальном времени — здесь и сейчас. Смеховая литература Средневековья развивается как кор­ректив ужесточающейся практике инквизиции.

На протяжении всей истории смех и страх связаны как два крайних полюса мироощущения. В принципе, саму историческую динамику можно представить как постоянную смену культур смеха и страха: античной трагической и поздней развлекательной комедийной культу­ры; религиозного «страха Божьего» и ренессансного смеха Рабле и Сервантеса; государственного насилия периода формирования цент­рализованных государств и «вольтерьянского» смеха Просвещения; тоталитарной культуры и развлекательной mass-media.

Смех и страх соотносимы как эмоциональные состояния: и пер­вый, и второй имеют физиологические, психологические, социальные уровни; при этом как смехом, так и страхом невозможно управлять, они полностью подчиняют себе человека. Оба эти состояния облада­ют этическими и эстетическими смыслами; можно также отметить, что на их основе был создан ряд жанров и произведений искусства. Нако­нец, и страх и смех можно интерпретировать как специфические типы реакции на физическое, моральное и социальное зло.

Смех и страх равны друг другу по значимости, но их механизмы и цели противоположны. Любые комические усилия очевидно тщетны в сферах воздействия страха и ужаса; искренне смеющийся неспосо­бен испытывать страх: как и любые антитезы, смех и страх взаимно исключают друг друга. Механизм страха состоит прежде всего в ощу­щении безысходности, несоответствия существующего положения ве­щей ограниченности человеческого понимания, неспособного найти пути решения сложившейся проблемы. В страхе отражается ощуще­ние необходимости и безысходности, в смехе же — надежды и свобо­ды. Страх существует в царстве безусловной серьезности, смех — в царстве игры, где даже серьезность условна. Если страх — реакция на зло, которое, по мнению человека, его испытывающего, в данный момент невозможно преодолеть, то смех — реакция на зло, которое можно и нужно преодолевать. Неслучайно человек пытается замас­кировать свой страх искусственным смехом, пытаясь убедить других и себя в том, что он стоит выше ситуации и не боится угроз. Более

См.: Аристофан. Указ. соч. С. 101.

69

показателен смех облегчения после отступившей опасности: это осо­знание того, что страх преодолен.

Таким образом, если адекватная антитеза смеха действительно су­ществует, то ею может быть только страх. Другие предложенные про­тивоположности — плач и стыд, серьезность и трагическое могут быть противопоставлены смеху только в той мере, в которой они связаны со страхом, то есть лишь частично и односторонне.