Гносеология смеха.

Со времен Аристофана смех часто представ­ляется как разоблачение иллюзии, фикции, предрассудка, заблу-ждения, то есть в гносеологическом аспекте. Теоретический базис подобного понимания был достаточно подробно разработан в немецкой философии ХVIII — ХIХ веков, прежде всего И.

С предложенным философией обоснованием гносеологической ценности смеха нельзя не согласиться: смеясь, преодолевая ложь, за­блуждения и глупость и приближаясь к пониманию истины, человек и общество познают мир. Смех с этой точки зрения является формой познания и должен рассматриваться в общем поле гносеологической проблематики. Иными словами, комическое можно понимать как специ­фический вид духовной деятельности человека и общества по пости­жению явлений окружающего мира и в конечном счете по созданию значимого мировоззренческого целого.

В качестве подобного конституирующего элемента мировоззрения смех выступает в ряде философских концепций и теорий. Мировоззрен­ ческим целым смех был, например, в высказываниях «смеющегося философа» Демокрита или в поздних концепциях М. М. Бахтина. Д. С. Лихачев рассматривает под этим же углом цельность смехового мира Древней Руси в работе «Смех как мировоззрение». «Функция смеха, — пишет он, — обнажать, обнаруживать правду, раздевать реальность от покровов этикета, церемониальности, искус-

¹ Показательно также то, что А. Г. Спиркин в известном вузовском учебнике особо подчеркивает роль остроумия в процессе познания, введя параграф «Остроумие и интуиция как способы и формы познания и творчества» в главу «Теория познания». В названии симптоматично отмечена близость остроумия и интуиции: смех, как и ин­туитивное познание, может пониматься эвристически — как своеобразный «интеллек­туальный скачок» от старого знания к новому. См.: Спиркин А. Г. Философия. М., 2000. С. 513 — 517.

85

ственного неравенства, от всей сложной знаковой системы данного об-щества»¹.

Смех, таким образом, может рассматриваться как один из путей индивидуального и социального отграничения истины от заблужде­ния или лжи. В этой связи представляется возможным гносеологиче­ски обосновать отличия двух полюсов смеха — юмора и сатиры. Са­тира с ее резко выраженной обличающей отрицательностью и нетер­пимостью направлена прежде всего на сознательное искажение исти­ны; то есть ее объектом выступает ложь во всех проявлениях. За­блуждение становится объектом сатиры в редких случаях — только тогда, когда оно критично и имеет значительные деструктивные по­следствия. Заблуждение, не являющееся критичным и разрушитель­ным, в свою очередь вовлекается в сферу юмористического отноше­ния. Хотя четкую гносеологическую границу между юмором и сати­рой провести трудно и она в любом случае будет взаимопроникаема, основные тенденции разделения можно выявить: ложь как объект смеха стремится к сатирическому, а заблуждение — к юмористическому по­люсу.

Важным путем поиска истины, отграничения истины от заблужде­ния или лжи является спор, всегда игравший значительную роль в философском познании. Роль юмора здесь достаточно велика. Классическая диалектика Сократа покоится на базисе иронического метода, который в ряде случаев приобретает различные оттенки высмеивания. Близки к комическому некоторые древние пара­доксы и софизмы — классический объект споров. Горгий, Цицерон и Квинтилиан также призывали вводить юмор в риторику спора, ука­зывая при этом на его позитивную критическую и эмоционально-акцентирующую роль.

Впрочем, софисты прибегали к смеху не ради истины, а ради успе­ха в споре. Однако и здесь присутствует момент избавления от за­блуждений, но заблуждений не по поводу объекта спора, а по поводу интеллекта и знаний проспорившего: например, человек, с успехом доказавший очевидно неверное положение, явно интеллектуально пре­восходит человека, не сумевшего доказать обратное. Последний, всту­пая в полемику, несомненно, заблуждался по поводу своих умствен­ных способностей, что и показал результат спора. Можно сказать, что в случае софизмов и софистической аргументации в целом духовно ориентированная истина перекрывает предметную. Это согласуется с тем утверждением, что смех всегда связан с человеком и его внутрен­ним миром и никогда — с безличными объектами материальной дей­ствительности. Соответственно заблуждение в своих способностях для смеха представляется более важным, чем заблуждение относи­тельно особенностей предметного мира.

¹ Лихачев Д. С. Смех в Древней Руси / Д. С. Лихачев, А. М. Панченко, Н. В. Понырко. Л., 1984. С. 16.

86

Важным вопросом, связанным с гносеологией смеха, является во­прос о формах смеховой истины. Прежде всего, стоит заметить, что смех как характерное свойство человека основан на субъективных убеждениях, то есть не всегда на объективной истине. Смеялись над Сократом и над Иисусом, идущим на Голгофу, будучи убежденными, что первый — обычный шарлатан, а второй — заурядный обманщик. Это, все же, не говорит об ущербности смеха. Так, если неспециалист, пользуясь точным прибором, получает неправильные результаты, это не говорит об ущербности прибора. Настоящий смех связан со знани­ем, интеллектом и вкусом — как и любой другой путь поиска и утвер­ждения истины.

Необходимо также отметить, что смех всегда утверждает относи­тельную истину и никогда — абсолютную (понимаемую как пол­ное и исчерпывающее знание о мире). Провозглашенная абсолютная истина всегда догматична и серьезна, будь это истина религиозная, идеологическая или обыденная; в ней нет места комическому, и она может быть связана со смехом только как объект последнего. Смех указывает на недостижимость и ложность всего абсолютизированного, окончательного, статичного. Смеховая же истина — всегда процесс, динамика, развитие, относительность. «Взрыв смеха раскрывает, что структура его истины должна быть сокрыта», — пишет Ж.-Л. Нанси¹ .

Однако крайний релятивизм так же чужд смеху, как и дог­матизм — смеяться абсолютно над всем не был способен даже Демок­рит. Относительные истины, утверждаемые смехом, являются скорее ступенями к абсолютной истине, свободными от иллюзий по поводу возможности ее окончательного достижения.

Следующий вопрос, связанный с гносеологической проблематикой смеха, — вопрос о специфике смеха в различных видах познания. Не требует доказательств положение, что особое значение смех приобре­тает в обыденном познании, обнажая главным образом заблуждения, иллюзии, косность и догматизм в индивидуальной и общественной жизни. Достаточно четко эти тенденции проанализированы различ­ными теоретиками комического, прежде всего Анри Бергсоном. В художественном познании область смеха значительно расширяется за счет свободного творчества художника, что расширяет и социальный опыт человечества, формируемый в том числе комедиями, сатирой и другими художественными, а также близкими к художественным фор­мами смеховой культуры.

Если применительно к обыденному и художественному видам по­знания «очищающая» роль смеха воспринимается как самоочевид­ная, то к значимости роли смеха в научном познании большинство исследователей относятся осторожнее. Тем не менее в науке роль смеха достаточно высока; при этом ее можно рассматривать в двух аспектах — критическом и эмоционально-развлекательном.

Нанси Ж.-Л. Смех, присутствие // Комментарии. 1997. № 11. С. 200.

87

Критический аспект юмора сложно переоценить. Критика ста­рых, отживших теорий (как научных, так и идеологических) является началом пути к созданию собственных теорий. Собственно, филосо­фия появляется прежде всего как критика мифологической картины мира. Смех — один из способов вычленить недостатки и несоответ­ствия в разнообразных концепциях и гипотезах, показать аудитории их абсурдность и нежизнеспособность, облекая их в нарочито гипер­болизированную, алогичную форму; в древней философии мастерами подобной смеховой критики были киники, Сократ, Цицерон. Здесь же можно упомянуть Эразма Роттердамского, Мишеля Монтеня, Вольте­ра, Фридриха Ницше, Карла Маркса и других — всю реформатор­скую линию философии, известную не только критической направ­ленностью мысли, но и незаурядным чувством юмора.

Один из немногих современных философов, успешно использую­щих смех в научном дискурсе, Петер Слотердайк, пишет: «Фило­софская критика идеологий в действительности есть наследница ве­ликой сатирической традиции, в которой мотив срывания масок, ра­зоблачения, выставления в голом виде использовался как оружие с незапамятных времен. Но современная критика идеологии — таков наш тезис — роковым образом отделила себя от мощных смеховых традиций сатирического знания, которые в философском плане ухо­дили корнями в античный кинизм. Новейшая критика идеологии выступает уже в парике серьезности, и даже в марксизме, а в психо­анализе и подавно, надевает строгий костюм и галстук, чтобы не утра­тить буржуазной респектабельности. Она отказалась от своей жизни в качестве сатиры, чтобы завоевать свое место в книгах в качестве

„теории“»¹ .

В критике, однако, важна определенная грань, за которую опасно выходить, — чистое отрицание ничего, кроме разрушения, не прино­сит. Ценность критического отношения к научной теории — в его творческой созидательности, в умении противопоставить старому бо­лее обоснованное и логичное видение сути предмета. Это тем более важно, что в настоящем смехе всегда подспудно присутствует твор­ческое, «жизнедательное» начало, нивелирование которого может не просто обеднить, но окончательно уничтожить смех как таковой, низ­ведя его до ступени фанатичного обличения или пустого зубоскаль­ства.

Следует добавить, что в современном информационно ориенти­рованном обществе критическая функция юмора помогает не только критически взглянуть на общепринятые теории, но и отсеять из ог­ромного потока поступающей со всех сторон информации нечто дей­ствительно важное и относящееся к делу. О. Розеншток-Хюсси в про­граммной статье «Значение юмора для выживания» пишет: «Науч­ный прогресс в области социального познания зависит от уравнове-

¹ Слотердайк П. Критика цинического разума. Екатеринбург, 2001. С. 76. 88

шивающей силы юмора. Юмор исключает все ложные методы именно потому, что он делает их смешными»¹.

При рассмотрении критической функции чувства юмора не менее важным аспектом в процессе образования и воспитания является про­блема самокритичности. Человек, который способен и умеет призна­вать свои заблуждения, является более перспективным специалистом в любой научной области, чем тот, кто с упорством отстаивает доводы, абсурдность которых очевидна. Самокритичность, связанная с юмо­ром, — показатель того, что человек прогрессирует и готов отказаться от необоснованных претензий на знание единственно верной истины, следуя словам Сократа: «Я знаю, что я ничего не знаю», — несомнен­но, важнейшему достижению философской теории познания.

Менее значимую, но достаточно полезную роль в научном позна­нии играет эмоционально-развлекательный аспект комического. Прежде всего, он значим для образовательного процесса. Эразм Рот­тердамский пишет об этом так: «В самом деле, разрешая игры людям всякого звания, справедливо ли отказывать в них ученому, тем более если он так трактует забавные предметы, что читатель, не вовсе бес­толковый, извлечет отсюда больше пользы, чем из иного педантского и напыщенного рассуждения?»². Полушутливые и комические приме­ры и сравнения запоминаются намного легче и объясняются намного доступнее, чем сухие дефиниции; вовремя сделанный эмоциональный акцент на ключевой проблеме позволяет слушателям более точно по­нять ее суть. В современном научном стиле на Западе подобный при­ем довольно широко практикуется: во многих серьезных исследова­ниях используются юмористические примеры и сравнения, что идет чаще всего не в ущерб, а во благо исследованию (можно вспомнить популярный сборник 1960-х «Физики шутят», составленный из мате­риалов различных иностранных научных журналов). Без сомнения, увлекательность не может быть противопоставлена фундаментально­сти и истинности.

Научный стиль в современном русском языке обладает более же­сткими рамками, что объясняется не косностью, а скорее традицион­ностью; тем не менее расширение его границ уже происходит: появ­ляются научно-популярные работы, школьные учебники, написанные отчасти или полностью в юмористическом ключе. Особенно плодо­творным этот подход представляется в плане кооперирования раз­личных научных сфер: поданные в доступной, интересной форме рас­суждения о новейших достижениях различных наук, грамотно изло­женная терминология, обилие запоминающихся примеров способны дать неспециалисту в изучаемой сфере большое количество материа­ла для размышления и сопоставления данных. Юмористика, конечно,

¹ Розеншток-Хюсси О. Значение юмора для выживания // Вопр. философии. 1997. № 8. С. 147 — 150.

² Эразм Роттердамский. Похвала глупости. М., 1991. С. 29.

89

не может заменить многоплановые монографии, но вполне способна дать общее представление о новейших проблемах, подготовить чита­теля к серьезным трудам и, главное, заинтересовать человека, помочь ему выбрать направление дальнейшей работы и расширить научный кругозор — в конечном счете поддержать в поисках истины.

Кроме монотонной серьезности в подаче материала нужно отме­тить и другую крайность — избыточность комических примеров, что может вызвать эмоциональную пресыщенность и, как следствие, при­тупленность реакции. Между смешным и серьезным должен суще­ствовать своеобразный паритет — юмор становится юмором только на фоне серьезности, и серьезное в свою очередь кажется более значи­мым на фоне развлекательности.

Завершая тему, связанную с гносеологией смеха, необходимо за­метить, что в рамках только теории познания смех описать невозмож­но. Социокультурная обусловленность, субъективные эмоционально-чувственные и оценочные элементы, диалогичность смеха требуют онтологического, этического анализа; даже в области собственно по­знания невозможно, как уже говорилось выше, обойтись без герменев­тической специфики. Таким образом, только после многостороннего комплексного философского исследования можно дать более непро­тиворечивый портрет смеха.