Государство как эволюционирующий феномен: постановка проблемы

Несмотря на то, что эволюция представляет собой неотъемлемую и важнейшую характеристику государственности с момента ее возникновения и до наших дней, проблема исторического развития государства оказалась в поле зрения историков и обществоведов сравнительно недавно, а именно каких-нибудь полтора столетия назад.

Период модерна стал временем революционных перемен в общественной жизни сначала западных народов, а затем и всего остального человечества. Социальные преобразования невиданного ранее масштаба и интенсивности, начавшиеся еще в XVI—XVII вв., достигли своего апогея в период буржуазных революций, повлекших за собой кардинальную трансформацию системы общественных отношений в странах Западной Европы и Северной Америки. Итогом этих трансформаций становится практически повсеместный уход с исторической сцены традиционных, или доиндустриальных, обществ и приход им на смену обществ индустриального (современного) типа. Именно в эпоху Нового времени государство окончательно отделилось от общества, превратившись в относительно обособленный социальный институт, обладающий собственной организацией, не воспроизводящей какие-либо иные общественные структуры, самостоятельным социальным назначением и принципами функционирования^[26].

При этом современное государство, будучи продуктом рационалистического сознания и механистической культурной парадигмы эпохи

Нового времени, с самого начала представляло собой хорошо отлаженный механизм. Стоит заметить, что представление о государстве-машине получило повсеместное распространение не только на Западе, но и в тех странах Востока, на которые западная культура оказывала особо интенсивное воздействие (например, в Египте в период правления Мухаммеда Али)^[27]. Вообще, если мы обратимся к анализу социально-политических и юридических процессов, сопровождавших становление современного государства в различных регионах мира в течение XVIII - XIX вв., то без труда сможем убедиться, что основным стимулом, движущей силой этих процессов явилось формирование и активное заимствование рационалистических моделей и представлений о государстве, оказавших существенное влияние не только на западную, но и на восточную политико-правовую культуру.

Так, в частности, рационалистическими мотивами были продиктованы попытки государственных преобразований, предпринимавшихся в Османской империи в течение всего XIX в., особенно в период, известный как «эра танзимата» (1839-1876 гг.)^[28]. Рационалистическими идеями исполнены были и важнейшие юридические акты Танзимата, прежде всего султанские манифесты 1839 и 1856 гг. (хатт-и шериф и хатт-и хумаюн), а также Конституция Османской империи 1877 г., стиль и содержание которых были весьма необычными и не соответствовали традиционным исламским представлениям^[29]. Не менее рационалистическими были и идеи вдохновителей знаменитых «Ста дней реформ», проводившихся Кан Ювэем и его сторонниками в Цинском Китае в 1898 г.^[30]

Неудивительно поэтому, что и научной мысли конца XIX - начала XX вв.

Очень скоро, однако, современный тип государства начал восприниматься как абсолютная данность, что повлекло за собой смешение понятий государства и государства современного типа. При этом вопрос об эволюции государства, о его исторической динамике в подобном контексте, как представляется, вовсе не ставился. Даже М. Вебер, более других сделавший для изучения исторической динамики государственности, видел в современном рациональном бюрократическом государстве известный образец, эталон государственности как таковой^[33]. Между тем изучение любого государства древности и Средних веков, то есть, в нашей терминологии, традиционного государства, заставляет в какой-то мере переосмыслить существующие в науке представления о признаках, являющихся необходимыми для государства как такового. В традиционном государстве подобные признаки (территория, верховенство публичной политической власти, правовая природа, наличие государственной организации и т.п.) проявляют себя иначе, чем в современном государстве, что, на наш взгляд, обусловлено исторической динамикой государственности.

Сказанное проявляется чрезвычайно наглядным образом на примере античного полисного государства, относительно которого до сих пор ведутся дискуссии, является ли он городом-государством (city-state) или просто гражданской общиной, не имеющей признаков государственности^[34]. Учитывая некоторые особенности полиса, отдельные историки вообще ставили под сомнение факт наличия государственности в античной гражданской общине^[35]. Сторонники данной точки зрения ссылались в числе прочего на отсутствие в полисе четкой границы между публично- и частноправовыми отношениями, вследствие чего, как писал Р. Осборн, «полис охватывал politai во всех их разнообразных проявлениях»^[36]. Вместе с тем исследователями неоднократно высказывалась мысль о том, что полис обладает всеми признаками, присущими современному государству. Данную позицию наиболее последовательно отстаивает М.Х. Хансен, полагающий, что полис вообще ничем существенно не отличается от современного государства, а точнее говоря, от его идеальной теоретической модели, разработанной в трудах мыслителей Нового времени^[37]. Сходного мнения придерживается и И.Е. Суриков, видящий, например, в суверенитете одну из важнейших характеристик полисного государства архаического и классического периодов^[38].

Многие ученые, однако, полагают, что понятие суверенитета вообще неприменимо к античному полису, как, впрочем, и к любому иному традиционному государству. В самом деле, в юридической теории, как известно, принято различать внутренний (верховенство) и внешний (независимость государственной власти) аспекты суверенитета^[39]. Причем как внешний, так и внутренний его аспекты, так или иначе, связаны с территориальным признаком государства. Очевидно, однако, что территориальный признак имел, например, для античного полисного государства меньшее значение, чем для государства современного^[40], на что обращали внимание уже античные авторы (в частности,

1

Геродот и Фукидид)^[41]. Не случайным, к примеру, является то обстоятельство, что ни одно полисное государство не имело своего топонимического названия, а обозначалось просто как «народ такого-то города» (в частности, афинское государство всегда именуется hoi Athenaioi, т. е. «афиняне»)^[42].

Следует отметить, что и древневосточное государство было относительно мало привязано к своей территории. В наибольшей степени это проявлялось в так называемой гражданско-храмовой общине, в которой историки видят аналог античного полиса^[43]. Так, еврейские диаспоры, лишенные в VI в. до н. э. собственного «территориального» государства, кристаллизовались в виде таких общин, которые и стали формой сохранения государственности вплоть до II в. до н. э., когда произошло возрождение еврейского государства^[44]. Впрочем, этот пример далеко не единичен. Не менее показательны в данном отношении «посмертные» судьбы ассирийского, хеттского и ряда других древневосточных государств. Общеизвестными и весьма примечательными фактами являются попытки уцелевших наследников этих империй возродить их после падения политических центров на периферии (а то и вообще за пределами) территории, некогда занимаемой погибшим государством.

Так, после разрушения столицы Хеттского государства Хаттусы в 1200 г. до н.э. «на юго-восточной периферии хеттского мира сохранились государства, претендовавшие на продолжение истории хеттов: таковы были царства “Хатти” в Мальдии, “Хатти” в Каркемише и некоторые другие»^[45]. Легко заметить, что эти

«постгосударственные» образования представляли собою не что иное, как своеобразные «изводы» империи хеттов, под угрозой полного военного и политического уничтожения «откочевавшие» в более безопасные и менее затронутые разрушениями регионы Передней Азии. Аналогичная попытка возрождения Ассирийской державы была предпринята в 612 г. до н. э., после падения Ниневии Ашшур-убаллитом II, который с частью войска отступил в г. Харран, провозгласив себя там «царем Ассирии». Однако в 605 г. до н.э., при попытке отвоевать Каркемиш, армия незадачливого царя, как и его эфемерное государство, были уничтожены окончательно^[46].

Одним из последних известных примеров подобного рода явилась попытка возродить в условиях македонского завоевания державу Ахеменидов в Согдиане, то есть даже вне исторического центра данного государства, предпринятая согдийским сатрапом Бессом, узурпировавшим престол в 330 г. до н.э. после гибели последнего ахеменидского монарха Дария III. Разумеется, государства Древнего Востока, а также эллинистические монархии Селевкидов и Птолемеев, были в силу целого ряда причин более прочно связаны со своей территориальной основой, чем античные полисы. Это дало основание отечественным исследователям И.М. Дьяконову и В.А. Якобсону, определять их как «территориальные царства» или «империи», типологически противопоставляя указанные феномены соответственно «номовым государствам» и «полисам», для которых территориальный субстрат имел меньшее значение^[47].

Вместе с тем, даже при всем этом, государства Древнего мира уделяли сравнительно мало внимания четкой фиксации своих границ (а значит и установлению пространственных пределов своей территории), определяя их только при вступлении в контакт с соседями, равными или превосходящими их по силе. Одним из наиболее ранних (и наиболее хрестоматийных) примеров подобного рода явился мирный договор, заключенный в 1296 или 1270 г. до н.э. между египетским фараоном Рамсесом II и царем хеттов Хаттусилисом III и подведший итог многолетней борьбе Египта и Хатти за Сирию и Палестину. При этом в тексте договора, запись которого была сделана на стенах ряда египетских храмов, обращает на себя внимание то обстоятельство, что собственно о территориальных претензиях и территориальном размежевании двух государств речь почти не идет.

В хеттском варианте текста говорится лишь о намерении правителя Хатти отныне следовать положениям «засвидетельствованного (?) договора, бывшего во время Сеперера (Супилулиумы), царя хеттов, и равным образом засвидетельствованного (?) договора, бывшего во время Меченра (Муваталлу), правителя хеттов»^[48], в египетском варианте границам между государствами уделялось больше внимания^[49]. Зато в договоре дотошно определялась дальнейшая судьба подданных обоих правителей, укрывавшихся на территории другого враждующего государства и подлежащих экстрадиции после заключения мира между ними, так что создается впечатление, что положение этих перебежчиков интересовало договаривавшиеся стороны не менее (если не более), чем разрешение территориальных претензий.

Указанное обстоятельство отмечалось Г. Еллинеком, по словам которого: «значение территориального элемента государства в древности не сознавалось»^[50]. Данный тезис впоследствии нашел признание и в трудах некоторых историков, полагавших, что такие важные признаки современного государства, как население и территория^[51], получали достаточно своеобразное воплощение во многих традиционных государствах, состоявших (подобно феодальному государству Западной Европы в XI - XIV вв.) «из людей и земель»^[52]. Это своеобразие территориального признака традиционного государства, отсутствие у него жесткой привязки к строго определенному месторасположению время от времени порождало весьма любопытные исторические феномены так называемых «кочующих государств», впервые исследованные историками на примере некоторых античных полисов^[53], а также кочевых империй, существовавших у ряда народов Евразии на определенном этапе их исторического развития^[54]. Аналогичная способность к перемещениям в пространстве, по утверждению Л.С. Васильева, была присуща и городам-княжествам средневековой Руси^[55].

Все сказанное, на наш взгляд, свидетельствует о том, что и о других признаках, в том числе суверенитете и государственном аппарате, применительно к государствам Древнего мира, Средних веков, а отчасти и раннего Нового времени, также следует вести речь, учитывая историческую специфику указанных государств. Исходя из этого, некоторые зарубежные исследователи склонны делать вывод, что не только признаки государства в их современном проявлении, но и само оно как социальный и юридический феномен является исторически относительным, возникая на очень поздних стадиях социальной эволюции. Отождествляя государство как таковое с государством современного типа, они заключали, что государство представляет собой специфический продукт западной цивилизации, окончательно сложившийся в эпоху Нового времени. Активное развитие указанная концепция получила в политической антропологии, усилия ряда представителей которой были направлены на развенчание «европоцентристских предрассудков» в восприятии явлений и институтов современного мира (в том числе и государства) с целью обнаружения их

~31

цивилизационных оснований^[56].

Как следствие, политантропологи уделяли значительное внимание тем эволюционным процессам, которые повлекли за собой возникновение

государства, пытаясь определить место, занимаемое последним в эволюционном ряду социально-политических институтов, причем в данном вопросе единого мнения не существовало³². Так, согласно известной классической концепции Э. Сервиса и М. Салинса, политические сообщества в своем развитии последовательно проходят четыре стадии, а именно локальную группу (band), племя (tribe), вождество (chiefdom) и государство (state)³³. С другой стороны, Э. Эванс-Притчард, чьи идеи оказали значительное влияние на воззрения Сервиса - Салинса, выделял пять стадий политической эволюции, имеющих, по-видимому, универсальное, общеисторическое значение: акефальные общины, вождества, города-государства (номы, полисы), империи и государства³⁴.

Как известно, эти, и им подобные³⁵, схемы подверглись впоследствии энергичной и во многом небезосновательной критике. В частности, отмечался их однолинейный характер, неспособный адекватно отразить сложность эволюционного процесса, являющегося (как и в других сферах общества) многонаправленным и включающим в себя многочисленные ответвления и тупиковые пути. Кроме того, критические замечания вызвало стремление авторов рассматриваемых моделей свести все многообразие факторов, определяющих эволюцию, к какой-либо одной или нескольким постоянно действующим причинам (например, к росту политической сложности и диверсификации политической организации общества)³⁶. Тем не менее, сама идея о принципиальном тождестве государства как такового и государства современного ^{[57] [58] [59] [60] [61] [62] типа продолжает пользоваться поддержкой некоторой части политологов, политантропологов и историков.}

Весьма характерной в данном отношении является позиция М. Ван Кревельда, по словам которого: «Государство, ... как и корпорация, частным случаем которой оно является, - это сравнительно недавнее изобретение. На протяжении большей части истории, и особенно доисторического периода, существовали правительства, но не государства»³⁷. Подводя итог своим изысканиям в данной области, автор приходит к выводу о том, что государство как особая политическая организация возникает в Западной Европе не ранее 1300 г. и получает свое окончательное оформление в период между смертью императора Священной Римской империи Карла V (1558 г.) и заключением Вестфальского мира (1648 г.)^[63]. Данный вывод базируется на исследованиях ряда историков, также подчеркивавших этнонациональный характер государственности и отличавших в указанном отношении государство как нацию от империй, имеющих универсальный (наднациональный) характер и в силу этого государствами не являющихся^[64].

Рассмотренные соображения, на первый взгляд, подтверждаются и тем, что само слово «государство» появилось, по крайней мере, в европейских языках сравнительно поздно, не ранее XVI—XVII вв.^{[65] [66] При этом в классических языках слова, которые обычно принято переводить как «государство» (греч. лo^lтs^a, лат. civitas, res publica) никоим образом не обозначают государство как институт, их скорее следует переводить как «сообщество», «объединение людей», т. е. община, выступающая как коллектив. Не случайно в английском языке аналогом civitas и res publica служит не state (государство), a commonwealth, о чем}

23

37

38

свидетельствуют, например, недвусмысленные указания в трудах Т. Гоббса и Дж. Локка⁴¹.

Специфика античного понимания государства относительно недавно стала предметом исследования Л. Л. Кофанова^[67], обратившего внимание на полисемичность значения термина res publica, который, по его мнению, может одновременно использоваться для обозначения и государства, и государственной собственности^[68]. Ссылаясь на знаменитое определение Цицерона (Cic. De republ., I, 35, 39) res publica (est) res populi, Л. Л. Кофанов замечает, что: «Под словом res Цицерон имел в виду не только государственное устройство, законы, органы власти римского народа, но и его имущество, общенародную собственность»^[69]. Таким образом, налицо, условно говоря, частноправовой характер трактовки термина res publica в римском праве и юридической мысли, воспринятой от Цицерона, который и ввел соответствующий термин в оборот^[70].

Что же касается европейских аналогов слову «государство» (фр. etat, нем. Staat, англ. state, итал. lo stato, исп. edad), то все они восходят не к res publica, а к лат. status, исходно обозначавшему юридическое состояние лица и имевшему частноправовое значение (не случайно в римских юридических источниках, где употребляется это слово, оно иногда не применялось к публичным образованиям, а лишь к частным лицам^[71]). Лишь в XIII в. в условиях формирования сословий и сословного представительства, слово status начинает приобретать новое значение, а именно — «сословие» и одновременно «род занятий», поскольку в иерархичном средневековом обществе за каждым сословием закреплялся только ему присущий род деятельности^[72]. В подобной картине мира не было места не только для государства в современном смысле, но даже для идеи его необходимости.

Вот почему в течение длительного времени после своего появления слово

41

42

status применялось для обозначения не государства как публично-правовой целостности, а частноправовых корпораций, причем этим словом обозначались корпорации представителей, как правило, благородных профессий (врачей, юристов, университетских профессоров и т.п.). Последнее обстоятельство дало основание Гейнсу Посту выдвинуть, на первый взгляд, достаточно неожиданную, но, в целом, весьма правдоподобную гипотезу о происхождении термина «государство» (status). По его мнению, первоначально данным термином обозначалась одна из таких корпораций, по каким-то причинам трансформировавшаяся затем в политическую организацию, обладающую верховенством над частными (профессиональными, а также иными) объединениями^[73]. Возможно, это впервые произошло во Франции в начале XIV в., когда король Филипп IV, готовясь к созыву Генеральных Штатов (1302 г.), в противовес феодальной знати, выступавшей против привлечения к решению государственных дел представителей так называемого «третьего сословия (tiers etat)», приблизил к себе университетских профессоров права, сформировавших его личную администрацию.

Нам представляется, что причину рассмотренных выше лексических сдвигов следует видеть в эволюции идеи государства, сопутствующей исторической динамике самого государства и являющейся ее показателем. Подобная динамика в странах Западной Европы была обусловлена целым рядом социокультурных, экономических и политических изменений и включала в себя множество процессов, происходивших на микроуровне. Одним из таких факторов, повлиявших на эволюцию западноевропейского государства в Средние века и эпоху раннего Нового времени, является, как известно, усложнение сословной структуры общества. Так, если в XI—XII вв. насчитывалось всего три ordines — aratores, bellatores и laudatores т. е. крестьянство, рыцари и духовенство, то в XIII в. выделяли до двадцати восьми etats. В староевропейских языках слово etat также первоначально было полностью тождественно латинскому status, но при этом в корне отличалось от ordines. Как замечает Ж. Ле Гофф, это слово еще отсутствует в «Книге о манерах», написанной Этьеном де Фужером около 1175 г., оно появляется лишь в начале XIII в., знаменуя собой определенные сдвиги не только в социальной структуре, но и в самом мироощущении средневекового общества^[74].

Впрочем, значение рассматриваемого термина сказанным отнюдь не исчерпывается. Примечательно, что в средневерхненемецком stat может означать также земельный участок либо иное имущество. Именно в таком значении stat используется в Саксонском зерцале (XIII в.), где оно, таким образом, ставится в один ряд с такими словами, как gut и lant^[75]. Аналогичным образом в римских юридических источниках употреблялось и латинское слово territorium, которое могло обозначать и землю, принадлежащую городской общине, municipia^[76], и административный округ^[77], и, наконец, земельный участок, находящийся в частной собственности того или иного лица^[78]. Именно к этому последнему значению ближе всего стоит польское слово panstvo, болг. господарство, а также русское государство. Иначе говоря, в славянских языках в понятие государства исходно вкладывался смысл частного властвования (может быть, под влиянием византийского аиюкрана, калькированного на старославянский язык, а через него вошедшего в другие славянские языки)^[79].

Кроме того, следует отметить, что в русском языке слово государство появилось достаточно поздно^[80] и длительное время употребляется исключительно в значении «страна, находящаяся под управлением (resp. во владении) государя», по крайней мере, именно так оно определяется в словаре В.И. Даля^[81]. В «Словаре русского языка» С.И. Ожегова выделяется уже два значения слова государство: 1) политическая организация классового общества и 2) страна с такой организацией^[82]. Что же касается слова государь (господарь), производным от которого является и государство, то оно, восходя к слову господь (*hosti-potes)^[83], выражает в себе присущую также и этому последнему идею имущественного господства, в том числе владения землей, а также проживающими на ней людьми^[84]. То же значение данное слово имеет практически во всех славянских языках (ср. болг. господар, сербохорв. господар, словен. gospodar, чеш. hospodar, польск. gospodarz и др.)^[85], причем, как указывает А. Золтан, «господарь является общеславянским только в значении ‘хозяин, владелец’, а не как титул главы государства»^[86].

Все сказанное свидетельствует о существовании качественного исторического своеобразия, отличающего традиционные государства Древнего мира и Средних веков от государств современного типа, что не дает возможности полностью уподоблять друг другу традиционные и современные государства. Вместе с тем нельзя согласиться и с теми исследователями, которые связывают феномен государства исключительно с эпохой Нового времени, качественно противопоставляя данный феномен политическим образованиям, существовавшим в традиционном обществе. Представляется, что при всей весомости и убедительности аргументов, приводимых в поддержку данной точки зрения, этому препятствуют, не в последнюю очередь, чисто логические соображения.

В самом деле, рассматривая государство всего лишь как завершающее звено в эволюционной цепи явлений, нельзя не прийти к выводу о том, что это последнее в логическом отношении представляет собой видовое понятие (наряду с вождествами, полисами, империями и т.п.). Однако видовые понятия, обладая рядом специфически присущих им свойств, вместе с тем имеют, как известно, и нечто общее, собственно, и обеспечивающее наличие логических отношений между ними^[87]. В противном случае не было бы никаких оснований полагать, что соответствующие понятия связаны именно друг с другом, а не с какими-то иными категориями.

Таким образом, соотносимые между собою видовые понятия предполагают наличие более общей родовой категории, включающей их в свой объем, придавая тем самым этим видам формально-логическую определенность, обусловливающую, в числе прочего, и их смысловое отличие от видов, имеющих иную родовую принадлежность^[88]. Подобная интерпретация родо-видовых взаимосвязей в зачаточном виде присутствует уже в «Категориях» Аристотеля, получая затем свое эксплицированное выражение в комментариях Порфирия и в особенности Боэция, которому и принадлежат ставшие классическими дефиниции рода и вида^[89]. К учению Аристотеля восходит и идея, согласно которой род, в отличие от вида, лишен реального бытия, являясь лишь абстрактной «общей характеристикой», объединяющей в себе множество явлений, обладающих самостоятельными логическим значением и онтологическим содержанием^[90]. По утверждению Стагирита, «вид является в большей степени сущностью, чем род, он ближе к первичной сущности. В самом деле, если кто-нибудь станет определять первичную сущность, [указывая] что она такое, он понятнее (точнее) и ближе определит ее, указав вид, чем указав род»^[91].

Все эти соображения, как известно, оказали поистине огромное воздействие на дальнейшее развитие философского, а через него и научного дискурса. Отказавшись от реалистической (в средневековом значении данного термина) интерпретации категорий рода и вида как обладающих самостоятельным бытием сущностей, еще во времена Росцелина и Абеляра породившей столько оправданных возражений^[92], современная наука, тем не менее, никуда не ушла от однажды поставленной проблемы реальности общих, в том числе и абстрактных, понятий и их соотношения с конкретными феноменами во всей полноте индивидуальных характеристик последних^[93].

Применительно к рассматриваемому в настоящем исследовании предмету, эта проблема будет выглядеть следующим образом: во-первых, может ли термин «государство» использоваться для обозначения не просто одного из исторически рядоположенных явлений, а именно как общее их обозначение, то есть как родовая категория? И, во-вторых, обладает ли это абстрактно-родовое «государство вообще» со всеми присущими ему универсальными, всеобщими признаками той или иной познавательной ценностью в теоретическом плане или же предметом теоретического познания должны служить конкретные виды государств и те специфические характеристики, которые им присущи?

Исходя из всего сказанного ранее, представляется, что на первый вопрос можно, дать безусловно положительный ответ. В самом деле, выделяя ряд эволюционно взаимосвязанных явлений и признавая сам факт их взаимосвязанности в рамках исторического процесса, мы тем самым констатируем общность этих явлений, позволяющую рассматривать их в качестве различных видов одного и того же объекта познания, самотождественность которого проявляет себя лишь на самом высоком уровне теоретического обобщения. В этом смысле категория государства как родовое понятие представляет собой определенный универсум, или ограниченную область, конкретных значений⁶⁹. Причем эти значения, уподобляемые друг другу в каком- либо одном отношении (чаще всего соответствующем цели и задачам, стоящим перед исследователем и используемым им методологическим приемам), не обязательно должны обладать тождеством во всех прочих аспектах.

Было бы, однако, ошибкой, на наш взгляд, говорить о реальном бытии «государства как такового» в его универсально-всеобщем смысле, пытаясь усмотреть в нем некое «явление социальной действительности», существующее в качестве доступного эмпирическому восприятию объекта наряду с другими объектами окружающего мира. Такого рода подход сталкивается с целым рядом серьезных трудностей, которые он оказывается не в состоянии преодолеть. В частности, ученые, придерживающиеся наивно-реалистической установки в восприятии государства зачастую оказываются не в состоянии объяснить, как именно согласуется абстрактное (родовое) понятие, которым государство должно обладать на всех этапах своей эволюции, с многообразием конкретноисторических проявлений государственности, имеющих нередко больше различий, чем сходств между собой.

Иными словами, реальность государства как культурной универсалии есть реальность особого рода, она представляет собой продукт деятельности членов сообщества, направленной на организацию, конструирование единой для всех социальной реальности на основе множества данных интерсубъективного опыта. В этом смысле государство ничем не отличается от других социальных образований (таких, например, как юридические лица), действительность которых в непроблематизированной естественной установке жизненного мира, чаще всего, отрицается. Природа подобных универсалий получает свое наиболее полное и ^[94]

48

50

62

67

глубокое объяснение в контексте феноменологической социальной философии, детально разработанной в свое время А. Шюцем. видевшим в них результат типизаций совершаемых при помощи различных (прежде всего знаковосимволических^[95]) средств. Причем совокупность таких типизаций опирается на систему интерсубъективно значимых релевантностей, то есть критериев, в соответствии с которыми осуществляется обобщение разнородных элементов опыта и конструирование на их основе социальной реальности и различных ее феноменов (в частности, государства)^[96].

Таким образом, всякое общее (родовое) понятие, и государство не составляет здесь исключения, с одной стороны, является в известной мере условным, поскольку не обладает реальным онтологическим статусом, выступая в качестве результата ряда типизаций, опосредствованных языком и осуществляемых в соответствии с релевантностями, во многом продиктованными той практической жизненной ситуацией, в которой (и в интересах которой) происходит восприятие окружающего нас мира^[97]. С другой же стороны, отмеченное обстоятельство не делает родовые категории менее «реальными», чем охватываемые ими видовые понятия или даже единичные факты, подпадающие под эти понятия и категории.

В самом деле, любой, в том числе единичный объект, если даже допустить возможность существования такового в отрыве от множества явлений, связанных с ним различного рода отношениями в реальности, уже представляет собой результат применения процедуры типизации, призванной свести воедино многообразные его проявления в индивидуальном или социальном опыте индивидов. Такого рода типизацией, обобщением множества разнообразных, зачастую противоречащих друг другу данных социального опыта, организуемых в соответствии с выбранными критериями (релевантностями), является не только государство как общая категория и не только все конкретно-исторические

разновидности государства. Результатом типизации выступает и всякое отдельно взятое государство, с которыми члены общества сталкиваются в своей повседневной жизни. Не случайно М. Вебер видел в государстве как эмпирическом объекте лишь «бесконечное множество диффузных и дискретных действий и пассивных реакций, фактически и юридически упорядоченных связей, либо единичных по своему характеру, либо регулярно повторяющихся»^[98].

Следовательно, познание реальности вообще (и теоретическое познание в том числе) представляет собою не что иное, как один из способов ее организации, упорядочения, которое осуществляется при помощи типизаций на основе системы выбираемых применительно к тем или иным задачам релевантностей. Эта система релевантностей (и соответствующих им типизаций) имеет многоступенчатый, иерархический характер, отвечающий иерархической структуре самой организуемой действительности. Причем каждая следующая ступень типизации уточняет, конкретизирует типизацию более высокого уровня, являющуюся более «абстрактной» в том смысле, что последняя включает в свой объем большее количество единичных значений, задавая горизонты возможных проблематизаций для всех последующих ступеней познания. Так происходит движение от рода к виду, от вида к подвидам, классам и любым иным более частным типизациям, движение, вполне сопоставимое с «восхождением от абстрактного к конкретному», составляющим содержание научного познания в гегельянскомарксистской традиции^[99].

Отсюда вытекает ответ и на второй из поставленных выше вопросов. Абстрактное и конкретное, родовые и видовые понятия не только в гносеологическом плане (как типизации различной степени общности) взаимосвязаны и взаимно предполагают друг друга как необходимые составляющие интерсубъективной деятельности, направленной на организацию

73

социальной реальности. Будучи своего рода седиментациями исторически накапливаемого социального опыта (и, следовательно, знания как рефлексийного преломления данных этого опыта)^[100], они и в онтологическом плане могут рассматриваться в качестве взаимосвязанных явлений прежде всего в контексте интересующей нас проблемы эволюции.

Хотя детальное рассмотрение данной проблемы как таковой и не входит в задачи настоящего исследования, представляется возможным определить ее в самом общем плане как процесс усложнения, накопления и организации того интерсубъективного опыта, элементы которого образуют материю социальной (а также юридической) действительности во всех ее проявлениях, включая и государство. Это усложнение опыта, происходящее в процессе эволюции делает недостаточными уже имеющиеся в наличии типизации, побуждая к их уточнению в типизациях следующих уровней, образующих, соответственно, все новые уровни реальности призванные зафиксировать ее изменения, то есть динамику. В то же самое время всеобщие категории (родовые категории, пользуясь аристотелевско-боэциевой терминологией), созданные при помощи типизаций самого высокого порядка, в свою очередь, выполняют важную

системообразующую функцию, поскольку фиксируют статику социальной действительности, а также различных ее сегментов.

Прекрасной иллюстрацией сказанному может служить биологическая систематика, задающая описание эволюции живой природы и содержащая в себе, как известно, восемь иерархически соподчиненных таксономических рангов (домен - царство - тип - класс - порядок - семейство - род - вид)^[101]. Каждый из них представляет собой серию типизаций, конкретизирующих предшествующий, более высокий и логически более абстрактный, ранг путем описания тех изменений, которые происходят с ним в процессе эволюции. При этом, однако, ни сами изменения и вызванные ими различия не отменяют принадлежности тех или иных таксонов (могущих, к слову сказать, весьма далеко находиться друг от друга

75

на эволюционном древе^[102]) к одному общему рангу, ни эта общая ранговая принадлежность не отрицает и не оспаривает тех различий, которые приобретают таксоны в процессе их эволюции.

Представляется, что примерно сходным образом дело обстоит и с теми категориями, в которых описывается социальная реальность и ее эволюция. Так, применительно к нашему предмету, можно выделить следующие уровни типизации, отличающиеся друг от друга степенью абстрагирования от особенностей эмпирического материала и отражающие последовательные ступени движения от абстрактного к конкретному в процессе конструирования феномена государства. Такими уровнями являются: 1) государство как универсальное (всемирно-историческое) явление, обладающее рядом признаков, остающихся неизменными на всех этапах его эволюции и выражающих в себе сущностные характеристики государственности; 2) исторические типы государства, формируемые путем типизации однородных отношений, складывающихся во всех обществах, стоящих на одной ступени исторического развития; 3) подтипы государства (например, западные или восточные традиционные государства), типизирующие отношения, складывающиеся в группах обществ, стоящих на определенной ступени эволюциии, а потому не просто присущие государствам одного эволюционного типа, но и характеризующие их локальное (региональное) своеобразие; 4) виды государства (например, номы, восточные деспотии, полисы, империи и т.п.), типизирующие отношения, присущие группам государств одного исторического подтипа, обладающих общими формально-юридическими и политическими

характеристиками; 5) конкретные государства (в частности, Российская Федерация), типизирующие отношения, складывающиеся в отдельном обществе на том или ином этапе его исторического развития.

Таким образом, чем более общей является та или иная типизация, тем большее число отличающихся друг от друга явлений она собою охватывает. При этом очевидно, что указанные явления сами обладают специфически присущими им признаками, которые (коль скоро они являются характеристиками феноменов, так сказать, принадлежащих к одному роду) следует рассматривать в качестве исторических модификаций этих общих (родовых) понятия и признаков. Последние, будучи основой всех конкретно-исторических видов государственности, по-разному проявляют себя в каждом из них, так что об их неизменном наличии у любого государства, в конечном итоге, можно вести речь лишь на понятийном уровне. Тем не менее, исследование эволюции государства (и, следовательно, тех видоизменений, которые в ходе этой эволюции происходят), на наш взгляд, следовало бы начать с рассмотрения этих всеобщих понятия и признаков, ни на минуту не забывая при этом об их не столько историческом, сколько формально-логическом содержании.

1.2