Единство и многообразие определений государства в политикоправовой мысли

Как известно, первые рациональные дефиниции государства, были ориентированы на древнегреческий полис, отражая в себе его сущностные свойства^[103]. Данное обстоятельство в полной мере проявилось в определениях государства, дававшихся древнегреческими и римскими философами (Платоном, Аристотелем, Цицероном и др.)^[104] и оказавших значительное влияние на определение полиса, сформулированное современными учеными^[105].

Во-первых, далеко не все упоминаемые в современных работах признаки государства привлекали к себе внимание античных авторов. Лишь Аристотель,

говоря о государстве, делает оговорку, что оно «есть известная организация обитателей государства ('n уар noli; noXixrov ti лХпЭос; ’sotiv)»⁸¹. Однако, как следует из дальнейшего изложения, эта характеристика относится не столько к государству как таковому, сколько к тому качественному состоянию общества, что мы в настоящее время обозначаем термином «государственность». Данное обстоятельство, на наш взгляд, подчеркивается последовательно проводимой Стагиритом терминологической дихотомией лоАл; - лo^lтs^a. Во-вторых, и на это следует особо отметить, при ответе на вопрос «что есть государство?» для всех упомянутых авторов определяющее значение имеет цель, ради которой последнее существует, т. е. назначение государства. И, наконец, в-третьих, одним из наиболее существенных признаков во всех вышеприведенных дефинициях выступает право как онтологическая (бытийная) основа государства. Таким образом, уже самые ранние попытки теоретического осмысления государства обращены к таким его основополагающим характеристикам, как сущность и правовая природа.

Подобные представления о государстве имели широкое распространение не только в Древнем мире, но и в Средние века, а также в эпоху раннего Нового времени. При этом дававшиеся дефиниции в целом воспроизводили классические определения античных мыслителей. Например, Г. Гроций, вслед за Цицероном, рассматривал государство как совершенный союз свободных людей, заключенный ради соблюдения права и общей пользы^[106]. Последнее определение с теми или иными вариациями присутствует и в работах Дж. Локка^[107] и И. Канта^[108]. Рассмотренный комплекс теоретических представлений о государстве нашел свое отражение и в работах ученых-юристов, главным образом XIX и начала XX вв. Так, по мнению Г. Еллинека, «государство есть... обладающая первичной верховной властью корпорация населяющего определенную территорию народа или, применяя употребительный в новейшее время термин, обладающая первичной властью территориальная корпорация»⁸⁵. В то же время, хотя Еллинек и дает дефиницию, по сути, ничем не отличающую современное государство от традиционных государств, не следует думать, будто он считал одно историческим продолжением другого. Напротив, как постоянно подчеркивает исследователь, становление современного государства есть результат коренных изменений, произошедших в обществе на рубеже Средних веков и раннего Нового времени. В силу этого, по мнению Г. Еллинека, современное государство не только количественно, но и качественно отличается от традиционного⁸⁶.

Близких взглядов на государство придерживались и дореволюционные российские теоретики, в частности, Е.Н. Трубецкой⁸⁷ и В.М. Хвостов, видевшие в государстве «союз свободных людей, живущих на определенной территории и подчиняющихся принудительной верховной власти»⁸⁸. Сходные определения с теми или иными вариациями мы встречаем у Н.М. Коркунова, Ф.Ф. Кокошкина, Г.Ф. Шершеневича и ряда других авторов⁸⁹. Наиболее последовательно такое понимание государства, отождествляющее его с народом, развивал И.А. Ильин⁹⁰. Нетрудно, однако, заметить, что все подобного рода определения, так или иначе, воспроизводят дефиниции политических мыслителей античности, Средних веков и раннего Нового времени, опиравшихся в своих построениях на современные им реалии.

Вместе с тем в последние два столетия широкое распространение в теоретико-правовой литературе получила и другая дефиниция понятия государства, развивающая и дополняющая рассмотренную выше. Согласно этому определению, государство представляет собой не столько народ, осуществляющий политическую власть на данной территории, и не столько политическую организацию общества, сколько организацию самой этой власти,

85

Еллинек Г.Указ. соч. С. 193.

Там же. С. 326.

См.: Трубецкой Е.Н. Энциклопедия права. СПб., 1998. С. 212.

См.: Хвостов В.М. Общая теория права. Элементарный очерк. Изд. 5-е. М., 2010. С. 15

⁸⁹ См.: Коркунов Н.М. Лекции по общей теории права. Изд. 6-е. СПб., 1904. С. 240; Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. Вып.1. М., 1910. С. 224; Кокошкин Ф.Ф. Русское государственное право. М., 1908.С. 4.

⁹⁰ См.: Ильин И.А. Наши задачи. Историческая задача и будущее России // Статьи 1948—1954 гг. В 2 т. Т. 1. М., 1992. С. 294.

86

88

81

82

83

т.е., в строгом смысле данного слова, государственный аппарат. Идейные предпосылки для подобного рода трактовок, также были заложены западноевропейской политической мыслью раннего Нового времени (XVI - XVII вв.), в которой существовали «представления о государстве как об относительно автономном аппарате правления, отделенном как от личности правителя, так и от совокупности управляемых»^[109]. Таким образом, государство стало

восприниматься, по сути, уже не как сама власть (могущая принадлежать как монарху, так и народу), но как форма организации власти, по мере формирования государственного аппарата (механизма современного государства), все более отождествляясь с этим последним^[110].

Последовательным сторонником данной точки зрения, впервые высказавшим ее во всей полноте, являлся В. фон Гумбольдт, весьма четко указавший на качественные различия между древними и средневековыми государствами и государством Нового времени. «Государство, - писал Гумбольдт, - настолько сложная и многогранная машина, что законы, которые должны быть просты, всеобщи и немногочисленны, не могут исчерпать все стороны его деятельности... Поэтому и усилия всех тех, кто когда-либо занимался государственным устройством, всегда были направлены на то, чтобы связать благо государства с интересами граждан и превратить государство в такую машину, которая приводилась бы в действие внутренними движущими силами и не нуждалась бы в непрестанном воздействии извне. Если государства нового времени могут гордиться каким-либо преимуществом по сравнению с древними, то в первую очередь тем, что они сумели в большей степени реализовать это положение»^[111].

В приведенной цитате обращают на себя два обстоятельства. Во-первых, государство для В. Гумбольдта есть не просто система органов, но хорошо отлаженная машина, действующая по внутренне присущим ей законам и принципам, что, по мнению ученого, качественным образом отличает его от государств древности и Средних веков (т.е. традиционных государств). В этом представлении нельзя не увидеть влияния господствующей в научной мысли XVII - XVIII вв. механицистской метафоры, берущей свое начало в классическом («ньютоновском») естествознании, а также в трудах французских философов- просветителей^[112]. Во-вторых, В. Гумбольдт не видит наличия сущностной связи между государством и правом («законами»). Идеальное государство, по его мнению, такая машина, которая как можно меньше зависит от права и в минимальной степени управляется им, функционируя исключительно на основе внутренне присущих ей рациональных принципов.

Подобно В. Гумбольдту, видел в государстве, прежде всего, систему органов управления также и Г.В. Гегель^[113], с тою лишь разницей, что, в отличие от Гумбольдта, Гегель мыслил государство не как механизм, а как организм^[114], и это делает его ярким представителем органицистских теорий государства. При этом Гегель точно также подчеркивает существенные различия древних государств и государств Нового времени. В частности, философ отмечает одну из важнейших особенностей, присущих современному государству, а именно деперсонифицированность, принципиально отличающую его от государств Древнего мира и Средних веков^[115]. В этой деперсонифицированности Гегель видит условие для проявления в деятельности государства «всеобщей свободы», согласующейся с понятием воли. Причем эта воля есть, по Гегелю, отнюдь не воля суверена-монарха и даже не руссоистски понимаемая «общая воля» (la volonte generale), трактуемая тем же Руссо как воля простого арифметического большинства граждан^[116]. Воля государства, по мнению Гегеля, не имеет своего конкретного носителя, она принадлежит государству именно как таковому. Это, собственно, и делает государственную волю универсальной и направленной на достижение того всеобщего блага, в котором философ видел основную цель деятельности государства.

Идеи Гумбольдта и Гегеля о государстве получили своеобразное продолжение в работах основоположников марксизма-ленинизма. При всем различии политических воззрений указанных авторов, нетрудно заметить, что они в целом понимали государство сходным образом с тою лишь разницей, что если для Гегеля и В. Гумбольдта основной целью деятельности государства являлось служение общественному благу, то Маркс, Энгельс и Ленин полагали, что государство предназначено для подавления и угнетения одних классов другими. Тем не менее, марксисты столь же однозначно воспринимали государство в качестве аппарата управления, относительно обособленного от гражданского общества и даже в некоторых отношениях противостоящего ему.

Так, в частности, Ф. Энгельс рассматривает государство как систему органов управления, которым поручается контролировать исполнение законов^[117]. По его утверждению, государство (под которым он имел в виду, прежде всего, буржуазное, «эксплуататорское» государство) «есть не что иное, как машина для подавления одного класса другим, и в демократической республике ничуть не меньше, чем в монархии (выделено нами, - Н.Р.)»^[118]. Наконец, и сам К. Маркс недвусмысленно утверждал, что государство есть орган, стоящий над обществом и, следовательно, относительно обособленный от него^[119]. Таким образом, в марксистском понимании государства намечаются три основных аспекта, имеющих большое значение для дальнейшего развития правовой и политической теории. Государство, в представлении сторонников марксизма, есть: а) аппарат, или механизм, то есть система органов осуществляющих публичную политическую власть, б) относительно обособленный от общества в силу естественно сложившегося разделения труда и в) осуществляющий монополию на принуждение, насилие в интересах экономически господствующих классов^[120].

Если мы обратимся к юридической науке, в том числе к теории государства и права, то увидим, что, начиная с конца XIX в., здесь высказывались аналогичные взгляды. Правда, юристы (по крайней мере, те из них, кто не находился под определяющим влиянием марксизма) не разделяли представления о государстве как об орудии эксплуатации и подавления. В то же время, они в большинстве своем также полагали, что государство есть система органов, управленческий аппарат^[121]. Советскими правоведами 20-60-х годов XX в. давались предельно жесткие и односторонние дефиниции государства^[122], целиком и полностью отождествлявшие его с «машиной принуждения», осуществляющей диктатуру господствующего в обществе класса^[123]. Со временем, однако, определение государства, даваемое в советской юридической литературе, становится более корректным, в нем «машина принуждения» заменяется нейтральными формулировками, такими, в частности, как «организация власти». Это, однако, не отразилась на содержании, поскольку государство, как и раньше, отождествлялось, прежде всего, с относительно обособленным от общества управленческим аппаратом, о чем прямо говорится, например, в фундаментальной «Марксистско-ленинской общей теории государства и права», а также в ряде других работ, появившихся в 1970 - 80 -х. гг^[124].

Хотя представление о государстве как аппарате управления развивалось в рамках марксистско-ленинской доктрины, было бы неверно считать, что указанной концепции в современной российской юриспруденции придерживаются только ученые, стоящие на марксистских позициях. В действительности ее в той или иной мере разделяют юристы-теоретики, руководствующиеся самыми различными типами правопонимания и понимания государства^[125]. Вместе с тем нельзя не отметить, что влияние марксизма в современных определениях государства проявилось в том, что некоторые авторы по-прежнему видят в государстве аппарат принуждения, насилия и господства. Это делает указанные дефиниции ориентированными на вполне определенный, к тому же уже пройденный этап эволюции государства, что существенно снижает их познавательную ценность. Так, по утверждению О.Э. Лейста: «Государство - централизованная иерархия должностных лиц, аппарат управления и принуждения - выступает как обособленная от других социальных групп сила, монопольно владеющая правом принятия решений и принуждения к их осуществлению»^[126]. Близкой точки зрения придерживаются В.М. Сырых^[127], В.В. Лазарев и В.С. Афанасьев^[128]. Наличие аппарата принуждения считают основным признаком государства М.Н. Марченко и Е.М. Дерябина^[129].

В то же время ряд ученых усматривают основную цель деятельности современного государства не только (а в ряде случаев даже и не столько) в осуществлении организованного принуждения, сколько в выполнении различных общесоциальных задач, о чем свидетельствуют дефиниции М.И. Байтина^[130] и Л.И. Спиридонова^[131]. К данной позиции близок в своем понимании и В.Е. Чиркин, по словам которого, «в современных государствоведческих исследованиях под государством обычно понимается универсальная для общества данной страны организация, обладающая особого рода суверенной публичной властью и специализированным аппаратом для регулирования общественных отношений и легитимного (законного и обоснованного) принуждения»^[132].

Основываясь на приведенных дефинициях, ученые доказывают, что в современном обществе связь между государством и тем территориальным публичным коллективом граждан, от имени которого оно выступает, носит сложный опосредованный характер, не сводящийся целиком к простой связи формы и содержания, что не дает возможность отождествить современное государство с корпорацией или каким-либо иным юридическим лицом, как это делают некоторые исследователи^[133]. Эту связь раскрывает В.Е. Чиркин, относящий государство к числу так называемых публично-правовых образований - особого рода субъектов права, участвующих от имени территориальных публичных коллективов в различного рода конкретных правовых отношениях. Вместе с тем, публично-правовое образование, как полагает В.Е. Чиркин, представляет собой не объединение членов коллектива, а систему органов, действующих от его лица^[134].

Таким образом, современному государству, по мнению В.Е. Чиркина, с которым вполне можно согласиться, свойственны следующие черты: оно а) представляет собой форму организации политической власти в обществе, то есть выступает как, прежде всего, система органов и должностных лиц, осуществляющих властные полномочия; б) имеет публично-правовую природу и в) является территориальным образованием^[135]. Подобной же мысли

придерживаются и сторонники либертарно-юридической школы (В.С. Нерсесянц, В.А. Четвернин, Н.В. Варламова и др.), чье критическое отношение к воззрениям догматической юриспруденции является общеизвестным. Тем не менее, давая определение государства, В.С. Нерсесянц использует достаточно широко распространенные формулировки, уточняя и конкретизируя их таким образом, чтобы они более адекватно отражали правовую природу государства.

104

109

111

112

С. 52.

113

Обращает, в частности, на себя особое внимание то обстоятельство, что государство, рассматриваясь В.С. Нерсесянцем как аппарат управления, в то же время не трактуется исключительно в категориях принуждения и насилия, как это делают многие другие современные авторы^[136]. По вполне справедливому мнению В.С. Нерсесянца, голое насилие несовместимо с правом, а значит и с государством и государственной властью^[137]. Иными словами, всякое государство, по мысли ученого, представляет собой правовой институт, а потому должно рассматриваться не только с социологических, но и с юридических позиций как аспект существующего в обществе правопорядка, на что в свое время обращал внимание такой во всех отношениях далеко не созвучный В.С. Нерсесянцу ученый, как Г. Кельзен^[138]. Таким образом, государство, по В.С. Нерсесянцу и понятийно, и сущностно связано с правом и должно рассматриваться как организация политической власти свободных и формально равных индивидов^[139].

Подобное понимание, будучи, на первый взгляд, близким к трактовке государства как корпорации, как объединения граждан, на деле оказывается противоположным ему в целом ряде аспектов. В самом деле, если государством мы будем считать не любую политическую структуру, отвечающую известным формальным и содержательным критериям, но лишь такую, которая сущностно воплощает в себе свободу формально равных индивидов, то придется признать, что эта свобода далеко не всегда может быть согласована с верховенством власти народа в целом, особенно в тех случаях, когда эта власть трансформируется в диктатуру простого арифметического большинства. На это обстоятельство обращал внимание еще Ж.-Ж. Руссо, отдававший бесспорное предпочтение общей воле народа, в которой он видел основание суверенитета государства^[140]. Между тем, для В.С. Нерсесянца и его последователей суверенитетом обладает не народ

118

119

120

121

как целое, а отдельные индивиды^[141].

С такой трактовкой суверенитета более всего согласуется понимание современного государства именно как аппарата управления, относительно обособленного от (гражданского) общества, но, в то же самое время, подчиненного и подконтрольного ему. Не случайно В.А. Четвернин резко критикует концепцию народного суверенитета^[142]. По мнению В.А. Четвернина, государство есть «такой “механизм” политического господства (принуждения вплоть до организованного насилия), который так или иначе опосредован правом, действует не произвольно, а в рамках правомочий»^[143]. И в этой связи возникают серьезные сомнения в применимости к современному государству тех определений, в соответствии с которыми оно представляет собой политически организованное общество (население, народ). При всей кажущейся «прогрессивности» и «демократичности» подобной позиции, в современных условиях она таит в себе серьезную опасность. В самом деле, современное (то есть индустриальное и постиндустриальное) общество представляет собой сложно организованную и внутренне дифференцированную систему. Его важнейшей чертою является все более углубляющееся в процессе социально-исторической эволюции обособление различных специализированных подсистем).

Одним из аспектов этой внутренней дифференциации выступает разграничение в современном обществе публично-правового и частноправового аспектов правопорядка^[144], нашедшее свое непосредственное выражение в отделении, эмансипации гражданского общества как совокупности институтов, имеющих частноправовую природу, от публично-правовых институтов, среди которых основное место занимает государство. Необратимость этой эмансипации отмечали еще классические эволюционисты XIX столетия, небезосновательно видевшие в ней важнейший результат исторической эволюции общества^[145]. Сказанное предполагает, в числе всего прочего, также и нетождественность современного государства как организации, чья деятельность направлена на удовлетворение публичных, общественных интересов, гражданскому обществу, в рамках которого осуществляется самоудовлетворение частных интересов граждан.

Представляется особенно важным подчеркнуть, что именно гражданское общество в современных условиях является первичной и исходной формой самоорганизации членов социума, выступающих в первую очередь в качестве лично свободных и самодостаточных индивидов-собственников, самостоятельно решающих свои дела и удовлетворяющих свои нужды, а затем уже членов политического сообщества, связанных с ним определенными отношениями. Это участие обусловлено фактом существования таких потребностей и интересов, которые не могут быть удовлетворены в рамках гражданского общества. Очевидно, однако, что сфера реализации таких потребностей значительно уже, чем область приложения частных интересов современного человека, в силу чего государство образует ограниченный сегмент социальной реальности, надстраивающийся над теми, пользуясь терминами феноменологической философии Э. Гуссерля, «структурами жизненного мира», которые естественным образом складываются в современном гражданском обществе.

Отождествление современного государства и населения, территориального коллектива граждан, приравнивание одного к другому влечет за собою в чисто практическом плане поглощение гражданского общества государством, их слияние друг с другом вплоть до полной неразличимости, что, как показывает практика, служит первым признаком тоталитарного строя, характеризующегося неразвитыми частнособственническими институтами и минимальным уровнем личной свободы индивидов^[146]. Поэтому трудно согласиться с излишне категоричным, на наш взгляд, утверждением Л.С. Мамута, по словам которого: «Пестовать (к тому же научно!) и внушать мысль о том, что государство есть чиновничья корпорация, каста бюрократов... - потрафлять тем, кто уклоняется от своей гражданско-нравственной ответственности за положение дел в обществе и государстве; объективно это значит также разлагать государственность, приводить ее в упадок»^[147].

На деле, однако, такого рода выводы из критикуемой Л.С. Мамутом дефиниции государства, по нашему мнению, следуют только в случае ее доведения до абсурда. Напротив, понимание современного государства как аппарата, поставленного на службу гражданскому обществу и находящегося под его строгим контролем, намного предпочтительнее, чем представления об «общенародном государстве», включающем в себя всех своих граждан и претендующем, в силу этого, на тотальный надзор не только за общественными, но и частными и даже интимными сторонами их жизни^[148].

Вот почему, с нашей точки зрения, следует согласиться с высказыванием О.Э. Лейста, по словам которого в современных условиях дефиниция государства как политической организации общества представляет собой «определение не государства, а тоталитарной партии, стремящейся захватить власть над обществом, стать его руководящей и направляющей силой, перестраивающей общество в соответствии со своими замыслами, корпоративными интересами и идеологией»^[149]. Ситуацию принципиально не меняет то обстоятельство, что, как мы видели ранее, традиционное государство определялось именно таким образом. Ведь традиционные государства в подавляющем своем большинстве хотя и не являлись «тоталитарными партиями», но уж во всяком случае не были они, как отмечал еще Гегель^[150], и воплощением свободы членов общества, чем является или, по крайней мере, призвано являться современное государство^[151].

В завершение стоит отметить, что понимание государства как, прежде всего, государственного аппарата (механизма) характерна и для представителей целого ряда смежных с юриспруденцией социальных наук - социологов, экономистов, политологов, историков как на западе, так и в нашей стране. Так, по утверждению Ф. Хайека, государство не идентично обществу в целом и ограничивается только правительственным аппаратом^[152]. С близких позиций выступают и французские ученые Б. Бади и П. Бирнбаум^[153]. Восприятие современного государства как бюрократической машины, с легкой руки Макса Вебера, сделалось на Западе практически общепринятым среди историков. Это привело к тому, что в трудах некоторых из них (прежде всего К. Шабо и Р. Мунье) формирование бюрократии рассматривалось в качестве ключевого момента в процессе становления современного государства в странах Западной Европы^[154]. Из этого же определения исходят в своих исследованиях и современные западные социологи, многие из которых вообще предлагают элиминировать термин «государство» как своего рода фикцию из научного употребления^[155]. Наконец, нельзя не заметить, что трактовка государства как преимущественно государственного аппарата или механизма широко распространена также и среди российских обществоведов^[156]. В частности, Н.Н.

Крадин считает главным критерием государственности наличие

специализированного аппарата управления, причем, по его мнению, этот признак должен присутствовать в любом государстве, вне зависимости от его исторического типа¹³⁹.

Таким образом, можно говорить об исторической динамике, эволюции дефиниций государства, дававшихся в философской и юридической литературе, причем эта динамика более или менее адекватно отражает эволюцию самого государства, выступающего их предметом. Проделанный анализ позволяет выделить и те признаки, которые чаще всего встречаются в рассмотренных дефинициях, претендуя на универсальность, общезначимость для государств любых исторических типов. Сюда относятся территория, население, правовая природа, наличие верховной (суверенной) политической власти и

государственный аппарат. Кроме того, ряд ученых, вслед за Ф. Энгельсом, существенным признаком государства предлагают считать налоги¹⁴⁰. Между тем даже в марксистской литературе нет единого мнения по вопросу о том, присущ ли данный признак всем государствам или лишь более или менее зрелым¹⁴¹. Как будет показано далее, налоги — явление, характерное далеко не для всех традиционных государств, что не позволяет считать их постоянным признаком государства.

М.И. Байтин также полагает, что к числу признаков государства относится то, что оно «издает законы и подзаконные акты», «располагает правоохранительными (карательными) органами», «располагает вооруженными силами, органами безопасности»¹⁴². Безусловно, издание законов и подзаконных актов является важным признаком современного государства, однако некоторым ^{[157] [158] [159] [160]}

127

129

133

134

137

(в особенности ранним) традиционным государствам он был совершенно не присущ. Вообще следует отметить, что законотворческая деятельность государства получила свое развитие значительно позже возникновения последнего. Поэтому имеются все основания говорить о том, что переход от обычного права к праву законодательно оформленному произошел в результате длительной борьбы и усилий и по своему значению вполне сопоставим с переходом от догосударственных форм политического властвования к государству¹⁴³. Так, высказывались обоснованные сомнения в наличии писаного законодательства в Афинах до издания Законов Драконта (621 г. до н.э.)¹⁴⁴, в Риме до принятия Законов XII таблиц (450 г. до н.э.)^[161], в Королевстве франков до создания Салической правды (ок. 481 г.), в Киевской Руси до создания Правды Ярослава (ок. 1050 г.). Да, собственно, и в самих названных законодательных памятниках следует видеть не столько результат нормотворческой деятельности государства, сколько систематизированную запись действующего в обществе обычного права, что весьма существенно отличает их от современных законов.

Особенно показательной в указанном отношении была ситуация, сложившаяся в Древнем Египте, где первым документально зафиксированным законодательным памятником были Законы Бокхориса (VIII в. до н.э.), созданные в эпоху, когда расцвет древнеегипетской цивилизации и древнеегипетского государства находился уже далеко позади. Между тем на протяжении большей части истории Древнего Египта, в частности, в период Нового царства (XVI - XI вв. до н.э.) законы не относились к числу источников древнеегипетского права^[162]. Нельзя забывать также и о том, что в ряде традиционных правовых систем за государством вообще не признавались нормотворческие функции. Так обстояло

143

144

2004. С. 193.

См.: Эннекцерус Л. Курс германского гражданского права. М., 1949. Т. 1. Пт. 1. С. 117.

См.: Тумане Х. Рождение Афины. Афинский путь к демократии от Гомера до Перикла. СПб.,

дело там, где право имело религиозный характер и выводилось из тестов священных писаний.

Указанные обстоятельства ставят под сомнение значимость данного признака, по крайней мере, для некоторой части государств прошлого. Что же касается двух других выделяемых Н.И. Байтиным признаков, а именно наличия у государства правоохранительных органов и вооруженных сил то они являются, по сути дела, не чем иным, как аспектами более общей характеристики, заключающейся в наличии у государства управленческого аппарата, поскольку и армия, и правоохранительные органы могут рассматриваться как часть механизма государства , его, пользуясь известным термином, «материальные придатки»^{[163] [164].}

Итак, в широком смысле всякое государство, рассматриваемое как родовое понятие, включающее в себя множество конкретно-исторических разновидностей, представляет собой организацию власти, то есть юридически оформленную и институционально организованную деятельность по осуществлению полномочий верховной власти, направленную на удовлетворение таких потребностией членов общества, которые не могут быть в полной мере удовлетворены ими самими в порядке частной инициативы. Представляется, что данное определение отражает социальную специфику государства, его отличия от иных социальных институтов на любом этапе эволюции. Кроме того, из данного определения следует, что эволюционная специфика государств различных исторических типов проявляется прежде всего в тех функциях, которые принадлежат им на данной ступени эволюции.

Соответственно всякое государство обладает: 1) правовой основой; 2) территорией, 3) верховенством, 4) наличием властных прерогатив, и 5) аппаратом управления. Вместе с тем, такое предельно широкое («родовое») определение, отражая, с формальной точки зрения, наиболее существенные признаки государства, еще ничего не говорит об их динамике, поскольку, как уже было отмечено ранее, на различных этапах эволюции государства эти признаки могут приобретать различные модификации. Признание того обстоятельства, что понятие и признаки государства, сохраняя неизменной свою родовую основу, обладают способностью к видовым модификациям, на наш взгляд, с необходимостью вытекает из самого этого родового понятия. В самом деле, если государство в своем универсальном аспекте представляет собой институционализированная деятельность, то есть совокупность социальных взаимодействий и регулирующих эти взаимодействия норм, то любые изменения характера подобных взаимодействий в исторической ретроспективе влекут за собой модификацию понятия и признаков государства.

Таким образом, возникает необходимость наряду с универсальной (общей) дефиницией государства сформулировать ряд специальных его определений, позволяющих перейти от государства как общего понятия к его конкретноисторическим разновидностям, или типам. При этом в рамках настоящего обзора представляется излишним уделять детальное внимание сравнению понятий и признаков всех исторических типов государства. Для иллюстрации высказанных ранее положений будет достаточно остановиться на сопоставлении всего лишь двух таких типов, а именно традиционного и современного государства, которые более обстоятельно будут рассматриваться в следующих главах данного исследования. Уже из этого, в значительной мере достаточно беглого и предварительного, сопоставления станет понятно, что признаки государства не являются чем-то раз и навсегда застывшим и неизменным. Будучи в своей основе универсальными характеристиками государства, отличающими его от иных социальных феноменов, эти признаки тем не менее, модифицируются в зависимости от той системы релевантностей, на основе которой в данных социально-исторических условиях происходит конституирование соответствующего типа государства.

1.3