Мнимая стабильность, 1925-1928

Интерес Г ермании к Восточной Европе выразился при заключении договора в Рапалло (апрель 1922 г.) — официально это было лишь советско-германское «экономическое соглашение», — который, пусть и ценой французской враждебности, разорвал дипломатическую изоляцию Германии и Советского Союза.

В 1923 г. франке-германские отношения, как мы видели, еще более ухудшились в связи с французским вторжением в Рур, однако многие германские политики все более понимали, что сотрудничество с Западом лишь усилит Германию. Ведущим сторонником линии на улучшение отношений, в первую очередь с Францией, стал Штреземан. Триумфом его карьеры стал подписанный в декабре 1925 г. договор в Локарно. Чтобы повлиять на мирный пересмотр условий Версальского договора, Штреземан выказал решимость прибегнуть к экономической дипломатии, а не к характерному для Рапалльского соглашения самоуверенному ревизионизму или политике пассивного сопротивления в Руре.

Попыткам Штреземана содействовал «левый кабинет», пришедший в это время к власти во Франции. Французский министр иностранных дел Аристид Бриан, бывший премьер-министром в 1921 и 1922 гг., разделял взгляды Штреземана, полагавшего, что в интересах европейской стабильности было бы не смотреть на немцев как на изгоев, а включить Германию в Лигу Наций и французские соглашения по безопасности. Знаменательной вехой стал Локарнский пакт, подписанный Германией и Францией и поддержанный Британией. Он уничтожил старое деление на «союзные» и «вражеские державы». Подписывая Локарнский пакт, Германия косвенно признала Версальский договор. Французские войска покидали Рур, франко-германская граница гарантировалась при участии Британии. Договор содержал эхо «европейской риторики», которая вновь прозвучит в дипломатии Бриана в 1930 г. и, с большим результатом, в политике после 1945 года. Для Штреземана каждый был «гражданином Европы, присягнувшим великой культурной идее, нашедшей выражение в нашем континенте».

Все приветствовали подобный подход. Бельгийское правительство, всегда стремившееся развивать международное сотрудничество и европейское единство, чтобы гарантировать собственную национальную безопасность, назвало пакт «решающим шагом к созданию Соединенных Штатов Европы». Оптимизм Локарно подтвердился в 1928 г., когда Бриан, вновь ставший премьер- министром*, и американский государственный секретарь Фрэнк Келлог, подписали пакт Бриана— Келлога, в котором был провозглашен отказ от войны как инструмента политики. Для противников пакта это значило немногим больше, чем «международный поцелуй» — тем более что Соединенные Штаты, стремившиеся избежать привлечения в гаранты французской безопасности, пригласили подписать пакт все независимые страны. В итоге к нему присоединились 65 государств. Впрочем, советское правительство осталось исключенным из этого общеевропейского примирения**.

Во время и после Локарно международные отношения улучшились. Очевидное восстановление европейской экономики если не благоприятствовало, то расширяло их. Нэп (новая экономическая политика) побуждал СССР торговать с заграницей — Ленин учил, что «коммунисты должны учиться торговать». На Западе же план Дауэса — схема помощи, за которую ее разработчик, вицепрезидент при Кулидже Чарльз Дауэс получил в 1925 г. Нобелевскую премию мира, — привел к колоссальным вливаниям американского капитала в Германию. Страна получила из Америки намного больше денег, чем заплатила их по репарациям. Через план Дауэса США оказались связаны с ростом или падением европейской экономики. Тем временем Бельгия, Италия, Чехословакия, Франция и Югославия тоже подписали с США

* Но сохранивший и портфель министра иностранных дел. — Примеч. пер.

* СССР не пригласили участвовать в обсуждении пакта, но все же в день его подписания 27 августа 1928 г. предложили к нему присоединиться. СССР подписал Договор 29 августа и немедленно его ратифицировал. — Примеч. пер.

2444

308 ГЛАВА?

НОВЫЙ ПОРЯДОК? 1919-1929 309

новые соглашения по военным долгам, а Франции удалось в 1926 г. поставить под контроль галопирующую инфляцию. Многие европейские государства выражали решимость вернуться к золотому стандарту, как это сделала в 1925 г. Британия. Сторонники золотого стандарта верили, что он умерит инфляцию, упростит торговлю и уничтожит неопределенность на мировых валютных рынках. Впрочем, проведенный Черчиллем, в ту пору канцлером казначейства, возврат к золоту подвергся в Британии серьезной критике — многие считали, что это сделает экспорт неконкурентоспособным.

Повсюду в Европе в годы после Локарно объем торговли вырос по сравнению с уровнем до 1914 г., причем спрос на промышленные товары далеко превышал потребности в сельскохозяйственной продукции. Европейская и мировая торговля выиграла от ослабления правительственного экономического контроля, хотя тяжелая участь европейского крестьянства вскоре вынудила вновь возвести таможенные стены. Многие составные части экономического регулирования военной поры в погоне за возвращением к довоенной деловой свободе были отменены, хотя интерес государства к планированию сохранился, особенно в Советском Союзе, Германии, Венгрии и Чехословакии.

Казалось, что Европа, если пользоваться языком эпохи, свернула за угол, и хотя процветание было

далеко не повсеместным, появились поводы к оптимизму. Материальный прогресс был очевиден благодаря современной технике. В домах, ставших удобнее, чем в 1914 г., появились электроплиты, тостеры, замороженные и консервированные продукты. Веймарское правительство помогло построить почти 2 млн новых домов, в Британии также проводилась активная жилищная политика.

В условиях лучшего социального обеспечения и более широкого распространения образования «современная» жизнь казалась более приемлемой. В ней было больше места досугу, пускай он зачастую использовался, чтобы убежать от реальности. Голливуд, многие звезды которого приехали из Европы, повлиял на американо-европейские отношения не меньше, чем план Дауэса. Большинство людей посещали кинотеатры хотя бы раз в неделю, а многие европейские страны, особенно Франция, Германия, Италия и Британия, создали собственную киноиндустрию. Новой влиятельной силой в двадцатые годы стало радио, устроенное в национальном масштабе, так же как и популярные газеты с высокими тиражами, которые, как считалось, содействовали созданию более демократичного общества. Они обеспечивали не только новостями, но и развлечением и не в последнюю очередь рекламой, поощрявшей потребительский бум.