Торквато Тассо ИЗВЛЕЧЕНИЕ ИЗ ПОЭМЫ «ОСВОБОЖДЕННЫЙ ИЕРУСАЛИМ»

(между 1563 и 1575 гг.)

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

I

Пою священную брань и вождя, который освободил великий Гроб Христа. Много трудился он и мыслью, и десницей своей, много перенес для славного стяжания.

II

О муза, ты, которая не украшаешь главы своей увядающими лаврами Геликона, но обитаешь на небе, посреди хора блаженных, с челом, увенчанным золотой короной неугасимых звезд! Вдохнови мою грудь божественным жаром, разожги мое песнопение; прости мне, если я приукрашу истину цветами и к твоим прежним прелестям присоединю новые.

III

Ты знаешь, как жаждет смертный упоить- ся обольщениями Парнаса; ты знаешь, как истина, облеченная в нежную форму поэзии, убеждает и покоряет себе сердце самое суровое. Так, заболевшему младенцу мы подносим чашу, края которой покрыты сладким сиропом: благодаря счастливый обман, он выпивает соки горьких трав и делается обязанным этому обольщению своей жизнью.

IV

О великодушный Альфонс¹, ты спас от ярости судеб и от грозных скал рассвирепевшего моря заблудшуюся и почти сокрушенную ладью моей жизни! Прими благосклонно мой труд, посвящение которого тебе составляет мой обет! Может быть, придет день, когда мое пророческое перо дерзнет сказать прямо о тебе все, что ныне выражено пока иносказательно^[44].

ТОРКВАТО ТАССО (TASSO. 1544-1595). Это сын Бернанда Тассо, замечательного поэта, имя которого ставили рядом с Петраркой и Ариостом. Его отец, замешанный в политическое дело, вынужден был бежать из Италии во Францию, и только через несколько лет возвратился в Италию. Между тем его сын, получив первоначальное воспитание в иезуитской школе в Неаполе, перешел впоследствии в Падуанский университет и занимался юридическими науками; но несмотря на противодействие отца, наклонность к литературе одержала верх в молодом Тассо; первая его поэма «Ринальдо» доставила ему рано громкую известность, и уже в 18 лет он задумал план будущей колоссальной поэмы «Освобожденный Иерусалим». Первые ее шесть песен обратили на поэта внимание кардинала д’Эсте, брата герцога Феррарского, Альфонса II, и через него Торквато был призван ко двору. Сестры герцога, Лукреция и Леонора, из которых одной был 31 год, а другой - 30, приняли 20-летнего поэта под свое покровительство. В 1575 г Тассо закончил «Освобожденный Иерусалим». Но зависть вызвала враждебные толки против поэта; раздражение его доходило иногда до исступления; Тассо сде-

V

Ты вполне достоин - если случится благочестивому народу христиан, сохраняя между собой мир и согласие, пойти на кораблях или на конях отнять у гордого фракийца (турок оттоманских, живших в XVI в. во Фракии) несправедливо захваченную им великую добычу (то есть Византию) - тебе вручится жезл на земле и верховная власть на море. О совместник Готфрида (Бульонского), читай внимательно наши стихи и изготовься к бою!

VI

Уже перевернулся шестой год¹ после того, как воинство Христово вступило в восточные страны для совершения великого подвига и взяло Никею приступом, а могущественную Антиохию искусством.

Следующие строфы (VII—XC), до конца песни, содержат сцену на небе, откуда Бог взирал на землю и на лагерь христиан под Тортозой в особенности: Господь посылает Гавриила к Готфриду возвестить о назначении его вождем всех крестоносцев; Готфрид собирает всю армию, говорит им речь, побуждая идти к Иерусалиму; и, по совету Петра Пустынника, его выбирают вождем. Крестоносцы снимаются с лагеря и идут к св. городу; при этом поэт перечисляет главных предводителей и останавливается с особой симпатией на Танкреде,— которым еще во время похода овладела страстная любовь к одной воинственной турчанке, встреченной им в роще, после битвы с мусульманами,— и на Ринальдо, вводном лице; оба они служат главными действующими лицами всей поэмы. Крестоносцы подходят к Иерусалиму; первая песня заканчивается описанием смятения Аладдина, иерусалимского па-ши, которому поэт дал более благозвучное имя, вместо исторического: Дукальт; Аладдин, видя приближающегося неприятеля, опустошает окрестности города и укрепляет его стены.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

В первых 12 главах поэт приводит к Аладдину кудесника Исмена, ренегата, имевшего силу воскрешать мертвых и держать в повиновении у себя ад; Исмен советует паше похитить у христиан изображение Богородицы и поставить его в мечети для ограждения города от врагов. Его совет был исполнен; но на следующее утро изображение исчезло; Исмен обвиняет христиан в похищении его, и Аладдин приказывает предать всех их смерти: «Вооружитесь пламенем и мечом,- восклицал он мусульманам,- жгите и умерщвляйте!»

лался подозрителен и даже умертвил служителя во дворце герцога; объясняли перемену в нем его несчастной любовью к Леоноре; наконец Альфонс II приказал посадить его в заключение, как умалишенного. Хотя по просьбам Папы Тассо был выпущен, но спокойствие духа к нему не возвращалось более. После долгих странствований по различным городам Италии он поселился в Риме, где и окончил давно уже предпринятую им переделку «Освобожденного Иерусалима». В 1592 г был завершен этот новый труд, получивший название «Завоеванный Иерусалим». Три года спустя, в 1595-м, Рим готовился утешить несчастного поэта триумфом на Капитолии, но он скончался за несколько дней до торжества.

Причина переделки первоначальной поэмы заключалась в том, что она вызвала строгую критику в литературе, да и отношения Тассо к лицам, для которых писалась первая поэма, изменились. Потому в переделке поэт опустил посвящение Альфонсу II, как своему врагу, и заменил придуманное им лицо Ринальдо, предка дома Эсте, Ричардом, сыном Роберта Г вискара. Эпизод о Софронии и Олинде опущен по настоянию критиков; зато

XIII

Так говорил толпе Аладдин, и его кровожадные повеления, дойдя до слуха христиан, распространяют между ними ужас. С унынием и сокрушением они уже видят перед собой смерть и не осмеливаются ни на защиту, ни на бегство; не смеют ни умолять, ни оправдываться. Колеблясь в страхе, все предаются отчаянию; но неожиданно к ним является спасение оттуда, откуда они могли менее всего ожидать.

XIV

Была между ними дева в зрелом цвете лет, с душой, проникнутой царственными помыслами, и необыкновенной красоты; но она не заботилась о своей красоте, или заботилась настолько, насколько то дозволялось целомудрием. Ее совершенство состояло в том, что она умела скрывать свои достоинства в стенах своего скромного обиталища, и жила одна, никем незнаемая, скрываясь от взоров, похвал и домогательств юношей.

XV

Но нет такой ограды, за которой могла бы укрыться красота от дани изумления! И ты, о любовь, не согласишься на то! Нет! Ты и открыла скромное убежище девы пылким страстям одного юноши. Любовь, иногда слепая, иногда стоглазая, как Аргус, иногда с повязкой на глазах, иногда дальновидная и проницательная, ты ведешь нежное сердце к предмету его обожания сквозь тысячи препон, в глубину самого таинственного убежища.

XVI

Их имена: Софрония и Олинд^[47]; они родились в одном городе и были одной веры. Как был он скромен, так она прекрасна; многого желает Олинд, мало надеется и ничего не требует; он или не знает как, или не осмеливается открыть перед ней свое чувство. Софрония же или не видит, или не понимает, или пренебрегает его любовью. Так до сих пор несчастный Олинд старался услужить ей, оставаясь незамеченным, непонятым или отверженным.

XVII

Между тем разносился слух о близости часа, когда будет поражен весь христианский народ. Великодушной и доблестной Софронии приходит на мысль спасти своих единоверцев; мужество возбуждает ее, но стыдливость удерживает; наконец мужество одерживает верх, или, лучше сказать, вступает в союз и делается стыдливым в то время, как стыд приобретает мужество.

присоединены две песни, посвященные действиям христианского флота в эпоху осады Иерусалима, чего недоставало в первой поэме. Но эта последняя вставка есть единственное место, достойное внимания в переделке. «Освобожденный Иерусалим», как он вылился целиком из вдохновения поэта, остается гораздо выше ученой его переработки в форме «Завоеванного Иерусалима», и первая поэма составляет всю славу Тассо, несмотря на то что его современники и сам поэт отдали преимущество последней.

Такие произведения, как «Освобожденный Иерусалим», стоят в особенном отношении к историческому факту, который им служит только, так сказать, поводом. Крестовые походы в XVI столетии оставили по себе смутные воспоминания в народном воображении, и Тассо отлил их в ясный образ и сделал в первый раз народным достоянием. Поэтому «Освобожденный Иерусалим» имеет для европейского мира то же значение, какое имела «Илиада» для греческого мира. Гений поэзии является творцом второй истории, и к Тассо можно по этому случаю применить слова другого великого поэта, Гете: «Du nur, Genius, mehrst in der Natur die Natur».

В Палестине. Этот рисунок французского художника изображает эпизод, когда королю Людовику VII пришлось биться одному с несколькими сарацинами

XVIII

Дева выходит, шествуя посреди народа, не скрывает своей красоты и не выставляет ее напоказ; под покрывалом, с потупленным взором она идет скромной и вместе гордой поступью. Не знаешь, заботилась ли она или нет о своем наряде; случай или намерение убрали ее. Но все это было даром природы, любви и небес, которые ей покровительствуют.

XIX

Привлекая к себе взоры всех, гордая дева ни на кого не смотрит и является к паше (al re). Гневное выражение его лица не останавливает ее шагов, и она бестрепетно становится перед ним. «Я пришла к тебе, государь,- говорит ему Софрония,- ты же останови месть свою и ярость своего народа, чтобы открыть и выдать преступника, который нанес тебе столь великое оскорбление».

XX

При виде такой доблестной отваги и внезапном сиянии невинной красы, паша, почти взволнованный и обезоруженный, укротил гнев свой и смягчил грозный вид. Если бы его дух и выражение его лица были менее суровы, то он воспылал бы к ней любовью; но суровая красота не может прельстить черствого сердца, и надежда есть первая пища любви.

XXI

Презренное сердце тирана испытало изумление, приятное чувство, удовольствие, но не любовь. «Говори мне все,- сказал он ей,- я обещаю тебе не трогать христиан». Она отвечает: «Преступник перед тобой: я, государь, похитила то изображение; я - та самая, кого ты ищешь; меня ты должен наказать».

XXII

Так Софрония обращает на одну себя общую погибель и с гордостью предлагает свою голову. О великодушная ложь! Была ли на земле такая правда, которую можно было бы предпочесть тебе? Смутился тиран и против своего обыкновения не пришел во внезапную ярость. «Я хочу знать,- сказал он,- кто научил тебя и кто был твоим сообщником?»

XXIII

«Я не хотела никого сделать сообщником своей славы,- отвечает она,- одна знала о том, сама себя научила и сама все исполнила».- «Так на тебя одну,- прерывает паша,- и обрушится мой гнев».- «И совершенно справедливо,- продолжает она,- мной был совершен доблестный подвиг и мне одной следует подвергнуться мукам».

XXIV

Тогда тиран начал выходить из себя: «Куда ты скрыла то изображение?» - воскликнул он. «Я его не скрывала, но сожгла, и такой поступок считала добрым подвигом: по крайней мере, теперь оно не будет осквернено рукой нечестивых. Скажи мне, государь, чего ты хочешь: похищенного или похитившего? Первого ты никогда не увидишь, последний же стоит перед тобой».

XXV

«Впрочем, это не воровство, и я не крала: справедливо взять назад то, что было похищено неправдой». При этих словах тиран задрожал от ярости и воспылал страшным гневом. Нет больше пощады ни стыдливому сердцу, ни возвышенному уму, ни благородному лику; напрасно Любовь делает из ее небесной красоты щит против лютой свирепости Аладдина.

XXVI

Взяли прекрасную деву, и жестокий паша осуждает ее к смерти на костре. С нее сорваны покрывало и одежда; руки отягчены цепями. Но она молчит; только твердая грудь ее по временам трепещет и прекрасное лицо покрывается не бледностью, но блеском.

XXVII

Слух о таком великом событии разносится повсюду, и народ начинает стекаться. Является и Олинд. Он видит, что приготовляется казнь, но не знает чья, и приходит к последней минуте жизни своей возлюбленной. Узнав, что прекрасная узница не только обвинена, но и осуждена на смерть, увидев, что исполнители жестокого повеления готовы уже приступить к самой казни, он начал в беспамятстве расталкивать народ.

XXVIII

И говорит паше: «Не она, не она похитительница! Напрасно она тем тщеславится; такого подвига не могла ни замыслить, ни исполнить слабая женщина. Каким образом она обманула стражей, каким средством успела похитить святое изображение Девы? Если она все это совершила, то пусть объяснит. Государь! Я был похитителем». Так сильно любил он ту, которая его не любила.

XXIX

Затем он продолжал: «Я совершил свой замысел ночью, проникнув непроходимыми стезями, с той стороны, где в вашей мечети сделано отверстие для света и воздуха. Честь подвига принадлежит мне, мне же и смерть. Пусть не похищает у меня эта дева моих страданий; ее цепи - мои; пламень зажжен для меня и для меня изготовлен костер».

XXX

Софрония поднимает голову и смотрит на него с состраданием. «Зачем ты пришел сюда, невинный и злосчастный? Какая мысль или какое помешательство ума привели тебя на это место? Или без тебя я не в состоянии противиться всей ярости человеческого гнева? Моя грудь сумеет умереть одна и не ищет себе товарища».

XXXI

Так говорит она своему обожателю, но не может заставить его отказаться от своих слов или переменить намерение. О великое зрелище, на котором состязались любовь и великодушие, и где победитель награждался смертью, а побежденному в наказание предоставлялась жизнь! Но паша раздражается тем более, чем упорнее они обвиняют друг друга.

XXXII

Он считает себя оскорбленным и думает, что они презирают муки из презрения к нему. «Поверим обоим,- восклицает он,- пусть оба правы и пусть оба увенчаются одинаково достойной их пальмой». Сказав так, он указал на юношу, и слуги немедленно налагают на него оковы. Их привязывают к одному и тому же столбу, спиной вместе, а лицами врознь.

В следующих строфах (XXXIII—XXXVI) поэт приводит сетование Олинда на то, что костер заменяет им брачное ложе, но он рад мысли, что он погибает вместе со своей возлюбленной.

XXXVII

Жалобы Олинда исторгли слезы даже у неверных; а верные плакали втихомолку. Сострадание овладевает жестокосердной душой самого Аладдина; но его раздражало такое чувство: не желая умилосердиться, он отвернулся и ушел. Одна ты, Софро- ния, не печалишься среди общей печали и, оплакиваемая всеми, не плачешь.

XXXVIII

Между тем как они находились в такой опасности, является воин - таким, по крайней мере, он казался - высокого звания и достоинства; судя по одежде и вооружению, он был чужестранец, прибывший из далекой страны. Тигр, изображенный на его шлеме, привлекает к себе взоры всех; это знаменитое отличие носила в военное время Клорин- да; все потому думают, что это она, и не ошибаются.

XXXIX

Она с юных лет презирала все женские занятия и привычки; ее гордая рука не касалась работ Арахны, иглы, веретена; она избегала мягких одежд и тесноты жилища; честь можно охранять и в поле; выражение ее лица было гордо и сурово, но и в своей суровости восхищало.

XL

Еще детской рукой она могла уже обуздывать и укрощать ретивость коня; носила меч и копье, в игрищах и борьбе укрепила свое тело и сообщила ему гибкость и ловкость. Гонялась по горам и лесам за хищными медведями и львами. Являлась на битвы, и в битвах, как и в лесах, человеку казалась зверем, а зверю человеком.

XLI

Она прибыла из страны Персидской с намерением стать против христиан; еще и прежде она устилала землю их членами и кровью их обагряла воду. Въезжая в город, она увидела перед собой приготовление к казни. Желая разузнать, за что осуждены преступники, она пускает своего коня вперед.

XLII

Толпа расступилась; всадник остановился посмотреть вблизи на двух вместе связанных узников. И видит она, что дева молчит, а юноша стонет; слабый пол обнаруживает большую твердость. И видит она юношу в слезах, не от чувства боли, но от сострадания, и не к самому себе, а к другому. Дева же устремила глаза к небу и казалась восхищенной от земли прежде смерти.

XLIII

Клоринда сжалилась и из сожаления к ним обоим пролила слезы; но она больше печалится о той, которая сама не печалилась, и более сожалеет молчащую деву, нежели плачущего юношу. Тогда она обратилась к стоявшему подле нее седовласому старцу и спросила его: «Скажи мне, кто эти узники и за что их осудили на смерть?»

XLIV

Так спрашивала Клоринда, и старец отвечал ей коротко и ясно на ее вопрос; услышав его рассказ, она изумляется и видит, что они оба невинны. Тогда ей пришло на мысль избавить их от смерти просьбой или силой. Она подходит к костру, начинавшему уже пылать, приказывает потушить огонь и говорит слугам:

XLV

«Не смейте исполнять приказанного вам, пока я не переговорю с пашой; будьте уверены, что он не обвинит вас за промедление». Слуги повинуются из уважения к одному ее величественному виду. Она же спешит к Аладдину и встречает его на пути.

XLVI

«Я - Клоринда, - объявляет она.- Может быть, ты слыхал мое имя; я пришла сюда защищать вместе с тобой, государь, общую нашу веру и твою страну. Прикажи, я готова на всякий подвиг: грозных я не боюсь, смиренных не оскорбляю. Захочешь ли ты воспользоваться моей силой в стенах города или в открытом поле, я не откажусь ни от чего».

XLVII

Смолкла Клоринда, и паша отвечал ей: «Где есть такая далекая от Азии или от солнца страна, до которой не достигла бы слава твоего имени, о знаменитая дева?! Отныне, когда твой меч соединяется с моим, я не боюсь никакой опасности. Целая армия, присоединившаяся к моим войскам, не могла бы меня столько обрадовать и успокоить.

XLVIII

Мне кажется, я желал бы теперь даже ускорить медленное шествие Готфрида. Ты просишь меня употребить в дело твои силы; я считаю тебя достойной одних только важных и трудных поручений. Вручаю жезл власти над моим войском, воля твоя да будет их законом». Так он сказал; Клоринда благодарит его за честь и снова обращается к нему:

XLIX

«Тебе покажется странным, что я желаю получить награду прежде заслуг; но я рассчитываю на твою снисходительность. Награди меня за будущую службу освобождением тех двух преступников: отдай мне их в дар. Вина их не доказана, и приговор безжалостен; впрочем, я не говорю ни об этом, ни о другом, что служит к их оправданию.

L

Скажу одно: здесь все убеждены, что образ был похищен христианами; но я думаю о том иначе, и имею на то немаловажную причину. Кудесник (il mago) дал совет, противный нашему закону: неприлично в наших храмах помещать идолы, и притом чуждые нам идолы.

LI

Итак, я приписываю Магомету (Macon) все это чудо: это сделал он, чтобы показать, что храмы его не следует осквернять новой религией. Пусть Исмен кудесничает, сколько ему угодно: его дело, вместо оружия, употреблять волшебство; но мы, рыцари (cavalieri), работаем мечом: в нем все наше искусство, и на него одного мы возлагаем наши надежды».

LII

Сказав это, она умолкла. Хотя паша в гневе нелегко склоняется на милость, но из угождения Клоринде соглашается, убежденный и ее доказательствами, и настойчивостью просьбы. «Да будет возвращена им,- повелевает он,- и жизнь, и свобода; такому ходатаю не может быть отказа ни в чем. Правосудие ли это с моей стороны или прощение, но, во всяком случае, невинны они, я их оправдываю, виновны - прощаю».

LIII

Так сняли с них оковы. Жребий Олинда был счастлив: ему представился, наконец, случай показать то, что должно было возбудить любовь признательного сердца. Они идут с костра к бракосочетанию, и при этом не только преступник превращается в жениха, но и влюбленный в любимого. Софро- ния соглашается жить с ним вместе, если нельзя было вместе умереть.

Византийские воины XII-XIII вв.: всадник, пелтаст и норманнский наемник

LIV

Но подозрительный паша считает опасным для власти иметь так близко от себя две добродетели, соединившиеся в одно; по его приказанию они оба изгоняются из Палестины. Много и других верных были изгнаны в ссылку по его жестокому повелению. О, с какой грустью они покидают своих малолетних детей, поседелых отцов и сладкое домашнее ложе!

LV

Прискорбна разлука! Паша изгоняет только крепких телом и твердых умом; слабый же пол и нежный возраст удержаны в виде залога. Многие отправились скитаться; но другие вооружились против паши, побуждаемые к тому более ненавистью, нежели страхом. Эти последние присоединились к франкам, встретившись с ними в то самое время, когда они входили в Эмаус.

LVI

Эмаус - город, лежащий в недальнем расстоянии от царственного Иерусалима; идя тихо и выйдя из Эмауса утром, можно прийти в Иерусалим в девятом часу дня (то есть около девяти часов пути). О как было приятно франкам услышать все это! Как еще более через то увеличивалось и возрастало их нетерпение. Но главный вождь (il capitan, то есть Готфрид), заметив, что солнце перешло за полдень, велел разбить палатки.

LVII

Палатки разбиты, и уже пылающее дневное светило было готово погрузиться в океан, как внезапно явились в лагерь два знаменитых мужа (baroni) в странной одежде и необыкновенной наружности. Судя по внешним признакам, они имели мирную цель и шли к главному вождю. Это были послы великого султана (del gran re) Египта, сопровождаемые многочисленными всадниками и прислугой.

В последующих строфах (LVIII—XCVII), до конца песни, поэт переносит сцену действия в лагерь христиан: к Готфриду являются послы из

Египта, Алет, хитрый, искусный, и черкес (il circаsso) Аргант, гордый, высокомерный; первый в длинной речи предлагает христианам мир, но Аргант, загнув полу плаща, спросил коротко: «Война или мир?» Готфрид выбирает войну, и послы возвращаются: Алет идет с донесением в Египет, а Аргант остается в Иерусалиме и играет первую роль в защите города.

ТРЕТЬЯ ПЕСНЯ

В первых 12 главах поэт описывает, как христиане подошли к Иерусалиму, говорит, с одной стороны, о их восторге, процессии около стен, молитве, а с другой — рисует отчаяние осажденных, их приготовление к вылазке; Аладдин удаляется на одно из возвышений и берет с собой Эр- минию, дочь антиохийского паши Кассана, убитого христианами при взятии Антиохии. Затем начинается описание первой вылазки.

XIII

Вместе с другими выходит навстречу франкам и Клоринда; множество следует за ней, она идет впереди всех. С другой стороны в потаенном проходе стоит Аргант, готовый к обороне. Отважная воительница ободряет своих сподвижников и неустрашимым видом и словами. «Нам,- говорит она,- предстоит сегодня храбрым подвигом положить начало свободе Азии».

XIV

Говоря так, она видит вблизи толпу франков, высланных вперед на добычу: они гонят в лагерь стада. Клоринда бросилась на них, и их предводитель, видя то, пустился навстречу ей; имя ему было Гард, вождь могучий, но не настолько, чтобы противостоять Клоринде.

XV

При первом ударе Гард был низвергнут на глазах франков и язычников, и последние радостно закричали, принимая этот подвиг за счастливое предзнаменование; но их надежда не сбылась. Клоринда несется на других и рукой, сильнейшей ста рук, поражает их и низлагает. Воины ее следуют за ней; она же мечом пролагает им дорогу и ниспровергает все преграды.

XVI

Вскоре те, которые приобрели добычу, потеряли ее; христиане мало-помалу уступают Клоринде и удаляются на вершину холма, где местность может помогать оружию. Тогда храбрый Танкред, подобно вихрю, слетевшему с облаков огненной полосой, получив приказание от Готфрида, схватил копье и полетел со своим отрядом.

XVII

Этот юный витязь, грозный и вместе прекрасный, нес свое огромное копье с такой легкостью, что паша, стоя наверху башни, принял его за лучшего всадника из лучших. Потому он и спросил Эрминию, сидевшую с ним и ощущавшую в сердце своем трепет: «Ты много обращалась с христианами и должна знать каждого из них даже и под забралом.

XVIII

Кто это так смело и гордо скачет на коне?» Вместо ответа у нее сперлось в груди дыхание и на глаза навернулись слезы. Она старалась удержать их, но они незаметно покатились по вспыхнувшему ее лицу и тяжелый вздох вырвался из ее сердца.

XIX

После, притворно скрывая под ненавистью иную страсть, она сказала: «Увы! Я знаю его и имею важную причину печалиться. Часто видала я, как он наполнял кровью моих соотечественников рвы и напоял ею поля. О, как он жестоко поражает! Рана, нанесенная им, не может быть исцелена ни травой, ни волшебством.

XX

Это - князь Танкред! О, если бы он когда- нибудь попался мне в плен! Я не желаю ему смерти, чтобы он мог достаться мне живым для насыщения моего сердца сладкой местью!» Так говорила Эрминия; паша не понял настоящего смысла ее слов, но она не могла удержать вздоха, говоря последнее слово.

XXI

Между тем Клоринда, подняв копье, летит навстречу несущемуся на нее Танкреду; сшиблись, и древки их копий, разломившись на куски, полетели в воздух. Голова Клорин- ды обнажилась; удивительный удар, сорвав чешую шлема, сбросил его на землю: златые кудри распускаются по ветру, и в образе рыцаря является дева.

XXII

Загорелись глаза, засверкали взоры, прелестные и в минуту гнева; каковы бы они были при улыбке! Танкред, что ты задумался, на кого так пристально смотришь? Или ты не узнаешь любезного тебе облика? Перед тобой та самая, к которой ты пылаешь; сердце твое скажет тебе, где начертан ее образ; эта та самая, которую ты видел, как она умывалась в ручье.

XXIII

Он не рассмотрел прежде ее шлема и расписанного щита; но теперь, заметив их, оцепенел. Она же, прикрыв свою голову, как только могла, бросилась на него; он отступает, скачет за другими и на других обращает свой пагубный меч. Клоринда, кипя гневом, преследует его: «Вернись!» - восклицает она и стремится одним ударом нанести ему две смерти.

XXIV

Претерпевая поражение, Танкред не старается отражать его и не столько заботится о том, чтобы защитить себя от железа, сколько устремляет свой взор на прелестные ее уста и очи, из которых Любовь поражает неотразимыми стрелами. «Удары ее руки, - говорит Танкред самому себе, - остаются часто безвредны; но ни одна стрела ее очей не пролетит мимо, и каждая вонзается в сердце».

XXV

Наконец он решается, хотя и без надежды на сострадание, открыть ей тайну своего чувства, чтобы не умереть, не высказав ее. Он желает дать ей знать, что она убивает своего пленника, слабого, уничиженного, беспомощного. Танкред говорит ей: «Ты, кажется, ко мне одному из всего воинства питаешь вражду; удалимся отсюда и вступим в битву один на один.

XXVI

Тогда мы увидим, равняется ли твоя сила моей». Она принимает вызов и, несмотря на то, что оставалась без шлема, скачет гордо; Танкред же следует за ней уныло. Наконец она остановилась, готовая к битве, и начала поражать. «Остановись! - закричал Танкред.- Прежде чем станем биться, условимся о самой битве».

XXVII

Клоринда остановилась и Танкред, благодаря силе любви, превратился из робкого в смелого; он говорит ей: «Мое условие состоит в том, чтобы ты, если не желаешь мира, исторгнула из меня сердце. Оно не мое больше, оно твое: если ты не желаешь, чтобы оно воздыхало, оно охотно погибнет. Это сердце давно уже твое; пора тебе исторгнуть его из моего тела, и я не должен тому сопротивляться.

XXVIII

Смотри, я опустил руку и подставляю тебе беззащитную грудь. Почему же ты не пронзаешь? Или ты хочешь, чтобы я облегчил твой труд? Я сейчас сниму броню и обнажу перед тобой сердце». Злосчастный Танкред, вероятно, продолжал бы печальное сетование, но стремительные толпы бившихся христиан с язычниками помешали ему.

XXIX

Палестинцы, гонимые христианскими отрядами, отступали или по страху, или имея какой-нибудь умысел. Один из преследовавших, человек с жестоким сердцем, видя развевающиеся кудри Клоринды и мчась сзади, поднял меч с намерением ударить ее в тыл; но Танкред, успев заметить это, закричал и мечом своим отклонил удар.

XXX

Впрочем, удар не остался без последствий и ранил белую шею красавицы. Рана была ничтожна, и светлые кудри, окропленные кровью, походили на золото, осыпанное рубинами рукой искусного художника. Танкред, подняв меч, с гневом кинулся на преступника.

XXXI

Противник ускакал, и раздраженный витязь помчался вслед за ним; оба летят, как из лука стрела. Клоринда остается на месте, видит, как они удаляются, и не гонится за ними; следуя за своими, она идет на франков, и то нападает на них, то от них убегает: снова бросается и снова отступает, так что нельзя сказать, бежит ли она или преследует.

XXXII

Так могучий вол в широкой ограде противопоставляет рога устремляющимся на него псам, и они от него бросаются в сторону и снова смело нападают, когда он ударится в бегство. Клоринда, отступая назад, держит за собой огромный щит, который прикрывает ее голову; подобно тому, в своих играх, мавры укрываются на бегу от пущенных вслед за ними мячей из праща.

XXXIII

Таким образом, одни гнали, другие спасались бегством, и все приблизились к высоким городским воротам; но вдруг язычники, подняв страшный крик, обращаются на преследовавших, обходят их и поражают с тыла и с боков. Между тем и Аргант спускается с горы, чтобы напасть на христиан с фронта.

В последующих строфах (XXXIV—LXXVI), до конца песни, поэт рисует другую картину: мусульмане побеждают христиан и заставляют их отступить в свой лагерь; в числе жертв Ар- ганта пал Дудо, предводитель отряда волонтеров, и песня оканчивается описанием его погребения.

Четвертая и пятая песни описывают дальнейшие приключения в лагере христиан; поэт начинает картиной ада, в котором духи тьмы составляют заговор против крестоносцев и избирают своим орудием султана Дамаска, чародея; по внушению дьявола он подсылает в лагерь христиан свою дочь, первую красавицу в мире Арми- ду, с тем, чтобы она посеяла раздоры между ними; ее усилия увенчаны успехом: Ринальдо в ссоре умерщвляет норвежского князя Гернандо и бежит в Антиохию; она выдумывает целую сказку, прося у Готфрида помощи против своих мнимых притеснителей; Готфрид вынужден дать ей 10 лучших витязей по жребию; другие же, увлеченные ее красотой, и в том числе брат Готфрида, Евстафий, бегут за ней ночью из лагеря: силы христиан значительно уменьшились.

В шестой и седьмой песнях действие происходит то в Иерусалиме, то в стане христиан: Аладдин не желает вступить в решительную битву, поджидая Солимана, иконийского султана, но Аргант требует сражения и, не получив согласия, сам лично вызывает христиан на поединок; следует битва его с Танкредом: оба противника ранены, и ночь разлучает их; Эрминия, узнав о ранах Танкреда, похищает у Клоринды ее вооружение и идет в стан франков навестить больного; но стражи принимают ее за Клоринду, преследуют ее, и она едва успевает спастись в хижине пастуха, который некогда был в Египте. Танкред, узнав об участии Эрминии, отправляется отыскивать ее, но попадает в замок Арми- ды, где встречается с одним из христианских рыцарей, Рембо, принявшим из любви к чародейке веру Магомета. Танкред бьется с ним, но противник убегает, ворота очарованного замка запираются, и Танкред в плену у Армиды. Между тем поправившийся от ран Аргант вызывает вторично Танкреда; за его отсутствием выступил Раймунд Тулузский; измена мусульман заставляет христиан взяться за оружие; поединок обращается в общую сечу; буря с дождем вредит первому успеху христиан, и противники расходятся по своим лагерям.

Восьмая и девятая песни выводят снова на арену ад: злые духи поселяют раздор в лагере христиан слухом о смерти Ринальдо; все восстают против Готфрида, осудившего его на изгнание, но Готфрид укрощает народ; тогда те же духи побуждают Солимана Иконийского напасть с тыла на христиан, пользуясь отсутствием лучших витязей: Аргант делает в то же время вылазку; христиане поколебались, но Бог посылает архангела Михаила укротить ад; а турки, предоставленные собственным силам, разбиты: Аргант и Клоринда запираются в городе и Солиман убегает.

В десятой песне рассказано о бегстве Солимана в Египет; но Исмен является к нему на дороге, уносит с собой на летящей по воздуху колеснице и ставит неожиданно в Иерусалиме посреди совета Аладдина, где Аргант осмеивал Солимана, не зная о его невидимом присутствии. Другая половина этой песни представляет происходившее в лагере христиан: во время последней битвы подоспели очарованные Армидой ее обожатели; они рассказывают Готфриду о чудесах замка Армиды и ее садов, как их сковали вместе с Танкредом и как Ринальдо освободил их. При известии о том, что Ринальдо жив, весь лагерь ликует, и Петр Пустынник просит Готфрида простить изгнаннику его преступления. Готфрид отвечает молчанием и проводит всю ночь в размышлении о том, как поступить.

В одиннадцатой и двенадцатой песнях поэт описывает крестный ход около стен Иерусалима и решительный приступ христиан с огромной машиной; но ночь останов-ила успехи христиан: тогда Аргант и Клоринда решаются ночью проникнуть в лагерь христиан и сжечь машину; их предприятие удалось, но в смятении перед Клориндой заперлись городские ворота. Танкред преследует ее и, не узнав, убивает, успев, однако, принести в шлеме воды, чтобы совершить над ней обряд крещения. Погребение Клоринды, горе Танкреда и утешение его Петром Пустынником составляют окончание двенадцатой песни.

ТРИНАДЦАТАЯ ПЕСНЯ

В первых ее 16 строфах поэт говорит о мерах, которые приняли мусульмане, чтобы лишить христиан возможности построить новую машину: близ Иерусалима находился непроходимый лес^[48], куда никто не смел войти; опасаясь, что франки попытаются достать оттуда дерево для машин, Исмен идет туда и очаровывает лес, призывая себе на помощь злых духов.

XVII

Между тем благочестивый герцог Буль- онский не желает делать нового приступа, пока не будет снова сооружена огромная бойница и другие стенобитные орудия. С этой целью он и посылает в лес людей для срубки и доставки дерева. Рано утром рабочие отправляются на место, но в виду леса

Эпоха Крестовых походов: сельджукский тяжеловооруженный всадник и сельджук-арбалетчик

останавливаются, пораженные необыкновенным страхом.

XVIII

Так пугливый ребенок не смеет направлять глаз туда, где ему представляются призраки, и ужасается мрака ночи, населенного в его воображении дьяволами и чудовищами; так и рабочие приходят в ужас, не зная причины своего страха и чувствуя только одно: что сердца их встревожены более, нежели когда бы им привиделись безобразные химеры и сфинксы.

XIX

Все бегут толпой назад и в смущении, и в страхе рассказывают об увиденном ими с такими противоречиями и запутанностью, что все над ними смеются. Никто не верит их словам о чудесных явлениях. Тогда Готфрид посылает вслед за ними отряд лучших воинов, чтобы они сопровождали их и внушили им смелость.

XX

Приблизившись к густому лесу, где обитали злые духи, все почувствовали при виде его мрака холод, оледенивший их сердца. Но они идут далее, скрывая постыдный страх под смелым выражением лица, и подходят так близко, что остается уже недалеко до очарованной черты.

XXI

Тогда поднялся такой шум в лесу, как будто бы в одно время поколебалась земля, завыли ветры и застонали волны, ударяясь о скалы; слышалось и рыканье львов, и рев медведей, шипенье змей, вой волков, раскаты грома, трубные звуки - и все это сливалось в один гул.

XXII

Всеми овладел ужас: трясутся и бледнеют. Ни дисциплина, ни убеждения не могут внушить смелости, чтобы остановить их или идти вперед; все тщетно против тайного страха; наконец христиане обращаются в бегство, и один из них в оправдание своей робости говорит Готфриду:

XXIII

«Государь, никто из нас не осмелится вступить в этот лес, охраняемый, по моему убеждению, как то я готов подтвердить клятвой, всеми силами адскими. Кто может без страха взглянуть на этот лес, у того медное сердце в тройной алмазной оболочке. Человеческому сердцу невозможно внимать без ужаса, когда в нем поднимаются и гром, и рев, и свист, и шипение».

XXIV

Так говорил воин. Его слово услышал случайно находившийся при этом Алькаст (выдуманное лицо, предводитель швейцарцев), муж необыкновенной отваги, презиравший и смертных, и смерть, не боявшийся ни хищных зверей, ни чудовищ, ни бурь, ни грома, ни землетрясений.

XXV

Покачивая головой, он говорил со смехом: «Я пойду, куда этот не смеет идти; я вырублю лес, гнездо призраков и видений. Все эти призраки, шум и свист не помешают мне войти в него, хотя бы мне пришлось попасть в ад».

XXVI

Так он хвалился перед Готфридом и, получив его согласие, отправился в путь. Приблизившись к месту, он смотрит на мрачный лес, слышит поднявшийся в нем шум и рев; но не останавливает дерзких шагов и с прежней отвагой стремится вступить в очарованные пределы; но вспыхнувший перед ним огонь делает ему преграду.

XXVII

Огонь растет, усиливается и, образуя собой стену, поднимает вихрем пламя и черный дым; весь лес окружен огнем, чтобы никто не дерзнул рубить его деревьев. Из поднимающегося пламени слагаются формы твердынь с башнями, а пылающие горы нового ада увенчиваются огнедышащими орудиями.

XXVIII

Множество вооруженных чудовищ со сверкающими зрачками стоят на страже между зубцами башен: одни смотрят на него, перекосив глаза, другие угрожают ему, потрясая оружием. Наконец Алькаст бежит, хотя и не торопится, как лев, отступающий от охотников; но все же бежит, и сердце его поражено неведомым для него страхом.

XXIX

Сначала он сам не сознавал своей робости: но отойдя дальше, почувствовал, что его заставил удалиться страх; это его изумило и опечалило; жестокое раскаяние грызло его сердце, и стыд, запылавший в нем, направил его шаги в сторону. Он не смел поднять на людей своих надменных прежде взоров.

XXX

Позванный Готфридом, он медленно идет, придумывает по дороге извинение и не хочет приблизиться; но все же идет, тихо выступая, и, подойдя к Готфриду, молчит или говорит, потупив взоры, коротко, как бы во сне. Готфрид видит, что он подавлен стыдом, и, догадываясь о его бегстве, молвит: «Что же теперь подумать? Призраки ли то фантазии или чудеса природы?

XXXI

Но если найдется еще такой, в ком пылает благородное стремление проникнуть в тот лес, пусть он идет и сделает новую попытку: по крайней мере, мы получим от него самое подробное известие». Так он сказал, и в течение трех следующих дней храбрейшие рыцари пытались проникнуть в тот лес, но устрашенные видениями, возвращались назад.

XXXII

Между тем князь Танкред, похоронив Клоринду, начал выходить, хотя был еще слаб, бледен и трудно было бы ему облечься в шлем и броню. Но, видя крайность христиан и не отказываясь никогда от трудов и опасностей, он укрепляет свое тело бодростью духа и делает его твердым и крепким.

XXXIII

Дыша отвагой и предавшись весь своему намерению, он выходит из лагеря на неведомую опасность, скромно и тихо. Смотрит без страха на ужасающий мрак леса и не смущается ни от ударов грома, ни от шума и землетрясений; однако чувствует трепет в груди, но все же преодолевает его и храбро входит в пределы леса. Вдруг перед ним вырастает огненный город.

XXXIV

Танкред останавливается и, придя в сомнение, рассуждает сам с собой: «К чему тут оружие? Неужели нужно броситься в пасть этих чудовищ и в недра всепожирающего пламени? Где требуют долг и честь, там не следует щадить жизни, но здесь, жертвуя ею, без всякой пользы лишишься ее.

XXXV

Но что скажут в войске, если я возвращусь без успеха? Где оно найдет необходимое для себя дерево? Готфрид не откажется от своих намерений без новых попыток. А если кто-нибудь другой успеет проникнуть?! Может быть, это пылающее перед моими глазами пламя более грозно по виду, нежели на деле? Но пусть будет что будет!» Сказал и кинулся в пламя. О, достопамятная отвага!

XXXVI

Танкред не почувствовал на себе ни малейшего влияния жара от столь сильного пламени. Но если бы то и были действительный огонь и чудовища, то все же он не заметил бы того, потому что все призраки в одно мгновение исчезли, лес покрылся густым мраком, сопровождавшимся ночью и холодом, которые вскоре рассеялись.

XXXVII

Танкред удивился, но не испытал ни малейшего страха. Видя, что вокруг воцарилось спокойствие, он спокойно пошел осматривать все исходы этого волшебного места. Нет никаких привидений, ни препятствий; только густота лесной чащи мешает свободно ходить и смотреть вдаль.

XXXVIII

Наконец он встречает широкую площадку в виде полукруга; на ней нет ни одного дерева, а посредине высится кичливый кипарис. Он подходит к нему и, осматривая дерево, замечает на стебле какие-то знаки, подобные тем, которые в древности употреблялись в таинственном Египте.

XXXIX

Между знаками неизвестными он видит надпись на знакомом ему сирийском языке: «О ты, отважный воин, осмелившийся вступить в обитель смерти! Умоляю тебя, не будь столь жестокосерд, как ты был храбр. Не возмущай спокойствия этой таинственной обители; пощади души усопших; живому не следует воевать с мертвым».

XL

Так говорила надпись. Танкред задумался, стараясь проникнуть в смысл ее изречения. Между тем ветер неумолчно шумит по листьям и ветвям, извлекая из них звуки, подобные человеческим вздохам и стонам и наполняющие сердце жалостью, страхом и грустью.

XLI

Наконец Танкред извлекает меч и со страшной силой поражает высокое дерево. О, изумление! Из коры полилась кровь и обагрила землю. Танкред в ужасе, но он повторяет удары и хочет знать, чем это может кончиться. Тогда послышался жалобный и невнятный стон, выходивший как бы из гроба.

XLII

Стон делается яснее и слышатся слова: «О, Танкред, ты и без того довольно меня оскорбил; довольствуйся тем, что ты изгнал меня из приятного жилища, из тела, которое жило мной и со мной. За что теперь ты рубишь древо, с которым меня соединила жестокая судьба? О неумолимый! Неужели ты преследуешь своих соперников и в гробе?

XLIII

Я была Клориндой; и не одна я обитаю в стволах этих грубых деревьев: и франки, и сарацины, тела которых легли при высоких стенах, каким-то волшебством удерживаются в этих местах - не знаю сказать - как в гробе или как в теле; но листья и ветви дерева одарены чувством жизни, и, рубя дерево, ты становишься убийцей».

XLIV

Больной, когда в бреду увидит дракона или химеру, пышащую огнем, хотя и знает, что это не действительность, но обманчивое привидение, однако старается удалиться: столь великий страх наводит на него собственное его воображение; точно так же и в Танкреде вспыхнувшая любовь не верит обману, однако сердце его трепещет и уступает.

XLV

Разнообразные страсти волнуют душу его; холод проходит по членам, и меч выпадает из рук; но меньше всего он чувствует страх. Он идет, не помня себя, и только видит перед собой одну плачущую и рыдающую Клоринду: не может он ни перенести ее вздохов, ни смотреть на ее текущую кровь.

XLVI

Так это непоколебимое и не возмущаемое даже образом смерти сердце, но слабое перед любовью, было обмануто привидениями и ложными жалобами. Между тем страшный вихрь, подхватив уроненный меч, отбросил его из леса. Побежденный Танк- ред пошел дальше и, найдя меч на дороге, снова подпоясал его.

XLVII

Однако он не возвращался более и не осмелился вторично исследовать причины; придя к Готфриду и утишив смятение своей души, он сказал ему: «Государь, я являюсь к тебе вестником событий, которым не верят и трудно поверить. Все, что говорят о тех ужасах, совершенно справедливо.

XLVIII

Чудесное пламя, возникшее передо мной, выросло как стена и осветило вооруженных к защите ее чудовищ. Но я вступил в него и не был обожжен, не встретил сопротивления. Наступила ночь и холод, но их вскоре заменили свет и теплота.

XLIX

Скажу еще: деревья в этом лесу, заключая в себе человеческие души, имеют чувство и говорят; я был сам свидетелем тому и слышал голос, который до сих пор жалобно отдается в моем сердце. Из каждой раны текла кровь, как из живого тела. Нет, нет! Я не мог ни дотронуться до их коры, ни рубить ветвей, и признаю себя побежденным».

L

Так говорил Танкред. Готфрид, волнуемый сомнением, погрузился в раздумье; он не знал, идти ли ему самому уничтожить те чары или послать в другие более отдаленные места для отыскания необходимого для него дерева.

Последние строфы этой песни (LI—LXXX) внезапно переходят к описанию наступившей жары, которая лишила войско воды и произвела в нем ропот; по молитве Готфрида на небе показались облака, пошел проливной дождь и ручьи выступили из берегов.

Следующие песни (XIV—XX), до конца поэмы, почти исключительно посвящены Ринальдо и Ар- миде; любимый герой нашего поэта разрушает чары этой волшебницы, сам пленяет ее; получает прощение от Готфрида; вторгается в очарованный лес и достает деревья для постройки машин; потом отличается при последнем штурме Иерусалима, когда Танкред умертвил Арган- та и сам был тяжко ранен; но поэт не описывает самого взятия Иерусалима и в последней строфе говорит коротко, что «Готфрид победил и, не снимая с себя окровавленной одежды, пошел прямо в храм Спасителя повесить оружие и поклониться великому Гробу Христову».

La Gerusalemme liberata, в XX песнях.

КОММЕНТАРИЙ. Жизнеописание Тассо оставил нам друг его, бывший верным ему до конца жизни, Мансо де Вилла; в XVIII в. ученый-филолог Серасси, приверженец дома Эсте, написал на основании документов, найденных в Италии, другую биографию Тассо; но насколько первый пристрастен к своему другу, настолько другой старается оправдать поступок Альфонса II с поэтом, как сторонник дома Эсте. Лучшим переводом на французском языке считается перевод Lebrun (Par., 1774 г.) в прозе и Baour-Lormian (Par., 1819) в стихах; перевод в стихах сделал Desserteaux (Par., 1856); русские переводы принадлежат 20-м гг. XIX в., но их язык весьма устарел; в прозе: Мос- котильников (М., 1820) — с французского перевод в 2 ч.; Шишков (СПб., 1818) — с итальянского подлинника, в 2 ч.; в стихах Раич и Мерзляков (М., 1828) с итальянского подлинника, в 2 ч.; вот для образца языка начало первой песни из последнего и лучшего перевода:

Пою святую брань и верных воеводу,

От коего приял Господень Гроб свободу,

Сколь многи подвиги ума, терпенье сил,

В победе славной сей Муж доблий совершил!

Подробное исследование жизни Тассо и критику его произведений вместе с разбором господствующих в них взглядов см. у Ginguene. Histoire Htteraire d’Italie. Par., 1812, т. V, 155—596; и у Michaud. Histoire des Croisades, t. I, в «Eclaircissements», IV, где приведено и мнение Тассо о своей поэме.