Пьер Ланфре О ПОЛИТИЧЕСКОМ ХАРАКТЕРЕ ГРИГОРИЯ VII ГИЛЬДЕБРАНДА (в 1860 г.)

Учреждения, как и всякое другое дело рук человеческих, имеют свой идеал; но так как их развитие по самой сущности неравномерно и порывисто, то весьма часто они бывают принуждены молчать о нем и отлагать его достижение до более удобного времени.

Гильдебранд, Папа, под столь известным именем Григория VII, представляет самое высокое и самое полное олицетворение теократического идеала в таком виде, о каком прежде только мечтали римские первосвященники. Если он не осуществил всех практических условий, то, по крайней мере, он первый формулировал и поддержал притязания пап во всей их силе и до последнего дня своей жизни. Его устами папство осмелилось, наконец, сказать всему миру, что оно понимало под неопределенным словом светской власти пап; оно сбросило с себя мелкое честолюбие, которое придавали ему по слухам и которое служило маской для его слабости; оно смело провозгласило себя законодателем человечества, одной законной верховной властью над народами. Положение, полное опасности и величия, которое, однако, дало самую лучшую страницу истории пап. Рассуждая о том, должно отказаться от всяких предвзятых мнений и суда партий. Можно порицать тираническую систему, которой Гильдебранд был ревностным приверженцем, и средства, часто не совсем честные, которыми он пользовался для достижения своих целей, но было бы несправедливо с нашей стороны не признать самопожертвования, мужества и гения, которые он проявлял с непоколебимой уверенностью в правоту своего дела. Долг всякого отдавать справедливость таким доблестным качествам везде, где они бы ни встретились; поступая так, мы платим дань уважения не лицу человека, а человеческой природе.

Если мы говорим, что Гильдебранд был искренен, то это не относится к отдельным его действиям и его политическим предприятиям, коварство которых часто очевидно, но к главному убеждению, которое служило для него вместе и целью, и извинением в его глазах. Жизнь его всецело была посвящена идее, а верное служение идее невольно поражает даже и тогда, когда сама идея ложна. Человек достигает истины только вследствие постепенного приближения к ней; и какого рода заслугу можно было бы приписать ему, если его самопожертвование не имело бы своего до-

стоинства независимо от полноты истины его целей, которые он преследовал? У Гильдебранда было единство и бескорыстие высокого честолюбия. Еще в его юности можно было видеть исключительное преобладание принципа, который был для него второй религией, и он подчиняет ему неизменно свое собственное возвышение.

Таким образом, в 1059 г., Николаю II, своей креатуре Гильдебранд внушает декрет, составленный на соборе Латеранском (см. выше), который передает избрание пап коллегии кардиналов, оставляя народу только право согласия, и который упоминает о праве утверждения императора, как о простой почести (salvo honore et reverentia dilecti filii). При следующем избрании он признал за этим декретом безусловный авторитет, и император, не имея возможности или не осмеливаясь уничтожить его, принужден был признать его законом.

С этого времени он с удивительной предусмотрительностью приобретает различные связи, могущие поддержать его в минуты опасности. На юге он находит дружбу Роберта Гвискара и норманнов, давая их завоеваниям апостольское освящение, которое имело силу обращать насилие в право, похищение - в закон. На севере он располагает к себе Матильду, графиню Тосканскую, приставив к ней умного и преданного духовника; он пленил превосходством своего гения эту мужественную и страстную душу. Так подготовлял он трудолюбиво, медленно и терпеливо все те средства, которые позже будут для него опорой; а когда, наконец, старость и слабость Александра II возвестили, что его день кончины близок, он открывает враждебные действия тем, что издает неслыханное дотоле приказание молодому германскому королю Генриху IV явиться в Рим, чтобы дать там отчет в своем поведении и оправдаться от обвинения в симонии перед трибуналом верховного первосвященника - прелюдия, удивительно выбранная для того, чтобы приготовить умы к задуманному им предприятию.

Гильдебранд заставляет избрать себя коллегию кардиналов и народ римский, с которым совещались только тогда, когда предстояло сделать торжественную манифестацию. Он обошелся без голоса императора, недавно еще необходимого для утверждения избрания, но не чувствовал себя еще довольно сильным, чтобы посвятиться без его согласия, и приобрел его совершенным повиновением, несмотря на оппозицию германских епископов, которые ненавидели его, как врага епископской аристократии.

С первого года его первосвященниче- ства открылась его цель: она выразилась в его словах и действиях. Григорий VII стремился к всемирной монархии и достигал того с полной уверенностью пастыря, готового действовать для доброго дела и оп-

равдывать свои действия целью. Такая фальшивость удивительна в такой высокой душе, и подобное тому не раз встречается в истории Средних веков. Спрашивается, какого рода насилием должны были подвергнуться эти души духовных не только для того, чтобы приобрести такое бесстрастие к клевете, но и для того, чтобы сохранить неизменную ясность ума среди стольких ужасов, оставаясь притом недоступными угрызениям совести, подобно жреческому ножу после заклания гекатомбы. Между Гильдебрандом и его преемниками есть, по крайней мере, то различие, что козни, которые он употребляет, не имеют в себе ничего кровавого и представляются только благочестивым обманом.

«Вы не знаете,- писал он испанским графам,- что с самых древних времен испанское государство составляет собственность святого Петра и что оно принадлежит папскому престолу, а никому другому, хотя бы даже находилось в руках язычников; ибо что однажды сделалось собственностью церкви, то не может никогда не принадлежать ей». Таким образом, он объявляет свое право на Испанию, о котором никто никогда не слыхал, и пускает в ход смелую гипотезу, рассчитывая на невежество, суеверие и хаотическое состояние, в которое была погружена Испания; он требует у графов, вместе с годовой данью, верховной власти над землями, которые они приобретут у врага.

Трудно было заставить поверить басне такого рода во Франции, где недавние споры Гинкмара и епископства против претензий папского престола оставили в умах идеи, довольно определенные относительно взаимных прав государства и церкви; а потому во Франции Григорий довольствуется духовными угрозами и всячески старается доказать королю, что они могут ниспровергнуть его точно так же, как и всякое восстание подданных: «Если король не отказывается от преступления симонии, то французы, пораженные анафемой, откажутся повиноваться ему». Но к королю Венгрии Папа обращается с прежней своей любимой темой:

«Вы могли знать от своих предшественников,- писал он к нему с полной уверенностью,- что ваше государство составляет собственность святой церкви Римской с тех пор, как король Стефан передал все права и всю власть над своей церковью св. Петру... Несмотря на то, мы узнали, что вы получили свои владения, как феод, от короля Генриха (IV). Если это так, то вы должны знать, каким образом вы можете заслужить нашу благосклонность и милость св. Петра. Вы не можете получить ни той, ни другой, и даже оставаться королем, не навлекая на себя первосвященнического негодования, если не исправите своей ошибки и не объявите, что владеете своим феодом не от королевского достоинства, но от достоинства апостольского».

Он предлагает новое государство Свену королю Датскому:

«Есть близ нас очень богатая провинция (то есть Южная Италия), которой владеют презренные еретики. Мы желали бы, чтобы один из ваших сыновей поселился в ней, чтобы быть ее князем и сделаться там защитником религии, если, впрочем, как обещал нам епископ вашей страны, вы согласитесь посылать его с отборными войсками и на служение апостольскому престолу».

Подобным образом он передает царство Дмитрию, русскому князю, под предлогом, что его просили о том, если он не найдет нескромною такую просьбу; а просителем был собственный сын Дмитрия: «Ваш сын, посетив могилу апостолов, прибыл к нам и объявил, что он желал бы получить ваше государство от нас, как дар св. Петра, дав клятву нам в верности; он уверил нас, что вы согласились бы на его просьбу. Так как она показалась нам справедливой, то мы и отдали ваши владения от имени святого Петра».

Он употребляет формы гораздо менее деликатные в следующем письме к Орзоку, герцогу Каглиарскому в Сардинии, владетелю малоопасному:

«Ты должен знать, что многие просят у нас твоей страны и обещают нам большие выгоды, если мы позволим им овладеть ею. Не только норманны, тосканцы, ломбарды, но даже и немцы настойчиво просят нас о том; мы не хотели, однако, решиться на то прежде, чем узнаем твое мнение через нашего посла.

Если ты захочешь оставаться преданным апостольскому престолу, то мы не только не дадим позволения нападать на тебя, но защитим даже духовным и светским оружием от всякого нападения»...

Трудно найти человека, который столько пользовался бы своим положением и своим словом против слабых. Но какое большое различие между всем, что мы видели, и тем ласкающим и отеческим тоном, с которым Григорий обращается к Вильгельму Завоевателю, когда просит у него клятвы в верности, и даже после того, когда тот отказал ему в ней! Наконец, он раздает в короткое время короны Польши, Венгрии и Германии, низлагает императора Никифора Ботаниата, заставляет платить дань Вра- тислава, короля Богемского, вручает верховную власть над Гаэтой графу Аверсы, чтобы приготовить себе защитника на случай возможного отпадения Роберта Гвиска- ра. Так что уже в самом начале его правления не было в Европе государя, у которого он не похитил бы или не поколебал верховной власти. Только Генрих IV, молодой король Германский, для защиты себя выходит на сцену и защищает свое право.

Генрих, которого так прославила его борьба с Гильдебрандом и которого мы знаем только по пристрастным рассказам духовных историков, жил в эпоху, когда его соперник был избран Папой и когда он сам решился на опасную борьбу с вождями германского феодализма. Но зато его союзниками были все города Германии, и это обстоятельство лучше всего характеризует борьбу Генриха IV с князьями, весьма похожую на то время, когда позже (в XII в.) во Франции королевская власть подала свою руку коммунам. Хотя церковные хронографы сравнивали Генриха IV с Нероном, однако в целости его поведение и жизнь доказывают, что он стоял выше большей части государей того времени. Странная смесь мужества и слабости, законности и духа хитрости, стойкости и нерешимости, которые замечаются в нем, достаточно поясняется неопытностью его юности, самыми резкими крайностями, в которые он так рано был поставлен, и суеверием, которое поселяло разлад в его сердце. Против него- то Гильдебранд направил свои удары с некоторой страстностью, оправдываемой теми узами подчинения, которые так долго делали из папства императорский феод. Сверх того, Генрих для того врага королей был самой славной жертвой, какую он мог принести. Ему прежде всего нужно было метить в самые высокие личности. Унижая его, он унижал не одного короля, но и его королевство вместе с ним.

Политическая партия, к которой пристал на этот случай Гильдебранд в Германии, показывает ясно, как нужно смотреть на фантастическую картину современного нам неокатолицизма, которую этот хочет наложить на историю, когда изображает Григория VII демократом, вооруженным анафемой, чтобы освободить народы от феодального гнета. Это общее место не выдерживает серьезной критики. Если смотреть с точки зрения теории, то система, которой Григорий VII решился заменить волю королей, была еще в тысячу раз более тиранической; а с точки зрения фактов, мы чаще всего увидим, что гнет, который лежал на народах, еще более увеличился от идей Григория VII вместо того, чтобы сделаться легче.

Григорий VII не ввел новой политики на папском престоле, он придал только больше блеска политике своих предшественников и пап вообще, которые всегда действовали по очень странным убеждениям относительно демократических интересов. Они постоянно были заняты только тем, чтобы усилить свое собственное могущество, которое далеко не гармонировало с такими интересами, потому что оно исключало всякое свободное учреждение. Между тем, нужно признать, что элементами, из которых состояла древняя организация церкви, папы удовлетворяли некоторым образом духу равенства и другим демократическим стремлениям; но власть пап сама старалась уничтожить эти остатки почти забытых преданий. Облегчение народов было всего менее целью, которую они имели в виду. Они поддерживали поочередно народ против королей, королей против народов, соображаясь с выгодами своего собственного положения; и Григорий действовал не иначе.

Если был чей-нибудь демократический интерес в борьбе, предоставившей Папе возможность вмешаться в дела германские, то неоспоримо это был интерес императора, соединенного со свободными городами против саксонского феодализма.

Утверждение, которое повторяют иногда: он был врагом императора, следовательно другом народа,- историческая нелепость. В этом случае, как и почти в продолжение всех Средних веков, такие слова нужно принимать в обратном смысле и говорить: друг короля - друг народа, потому что в то время императорский принцип далеко не был так стеснителен, как теократическая централизация, придуманная римскими первосвященниками. Григорий столь мало заботился о пользе народа, что везде, где совершался грабеж, он оправдывал похитителя, в надежде сделать из него опору. Неужели из ревности к защите угнетенных он подтверждает завоевание в Англии Вильгельма Завоевателя; в обеих Сицилиях - вторжение Роберта Гвискара, Гейзы в Венгрии, Рудольфа в Германии, Болеслава в Польше, Звонимира в Далмации? Нет; оказывается, что, утверждая законность их прав, он надеется, что эти владетели будут покорными вассалами папского престола; он заботится о политике, которая всегда составляла светское могущество пап; он подражает Захарию, утвердившему узурпацию Пипина, Адриану, венчавшему Карла Великого, Григорию VI, низложившему Людовика Благочестивого в пользу его сыновей.

Точно так же в своей борьбе с Генрихом IV Григорий занят только тем, чтобы усилить свою власть, и не имеет в виду народных интересов, точно так же, как и сам император, который опирается на них в интересе своего собственного честолюбия. Таким образом, они оба без малейшей добросовестности стараются найти в стане своего врага помощь той партии, с которой сражаются в своих собственных владениях. Папа, который в церковном управлении борется с неумолимой ненавистью против епископского феодализма, не затрудняется поддерживать в Германии тот же феодализм, а император, для которого была опасна аристократия герцогов и графов германских, ищет себе твердой опоры в аристократии церковной.

Из всего сказанного нами должно заключить, что спор за инвеституру, которая дала свое имя борьбе духовной власти со светской, при Григории VII, Генрихе IV и их преемниках, был только случаем и временной формой; при отсутствии подобного предлога, их вражда нашла бы тысячу других...

После кратковременного торжества для Гильдебранда наступил период бедствий. Но он перенес их с редким стоицизмом души, привыкшей к великим замыслам. Он оспаривал каждый шаг, вооружал против Генриха поочередно то норманнов и римлян, то графиню Матильду, неустрашимую воительницу, характер которой он возвысил своим геройством; искал для него врагов во Франции, Англии и даже между сарацинами. Все было бесполезно. Короли, большая часть которых были недовольны его повелительными требованиями, не отвечали на его зов. Сам Вильгельм, который отчасти был обязан ему быстрым успехом своего завоевания, отказал ему в своей помощи:

«Вспомни ты,- говорил ему Григорий,- вспомни ты, какой искренней любовью я любил тебя еще прежде получения первосвященнического достоинства, как деятельно заботился о твоих интересах и с каким усердием я употреблял все зависящие от меня средства, чтобы возвести тебя на трон! Сколько я перенес упреков со стороны своей братии, негодовавшей на меня за то, что я покровительствовал стольким убийствам! Но Бог свидетель, что я делал это с добрым намерением, полный надежды на его милость и доверия к твоим великим добродетелям». Гильдебранд верно изображается в этих словах: смесь макиавеллизма в средствах и искренности в цели есть черта всей его жизни. Но если по справедливости должно назвать его фанатиком, то нельзя не присоединить, что фанатизм его был фанатизмом великой души. Он никогда не имел бесчувственной холодности любимых героев теократии, и его нельзя упрекнуть ни в одной из тех кровавых жертв, которыми запятнали после него римскую багряницу.

В нем ничего не было посредственного; он почти всегда являлся милостивым и великодушным по отношению к своим личным врагам.

Читая его письма (см. ниже), нельзя не заметить той гуманности, которая ставила его выше своих современников; нельзя не заметить в них того достоинства красноречия, которое вытекает из самой души и не дается риторикой; в них не найдете ни одного из тех качеств, столь свойственных его современникам, которые с первого же раза обличают в авторе дикаря в маске ритора и напоминают, что перед вами стоят едва проклюнувшиеся существа, принадлежащие к миру, чуждому вас. Он принадлежит к славной семье умов всех веков и всех стран. Это превосходство, так резко выделявшее его из толпы современников, возмущало их и вместе пленяло; не имея возможности скрыть того, они обвиняли Гильдебранда в колдовстве и магии, как обвиняли в том Герберта (см. ниже). Даже сами друзья его находились с ним в близких отношениях, кажется, скорее вследствие ослепления его достоинством, чем по естественной склонности, и это чувство в них смешивалось с каким-то суеверным отвращением. Сам Петр Дамиан^[393] боится Григория и между тем не может оторваться от него; он называет его своим святым сатаной, своим вражеским другом (hostilis amicus).

Отсутствие великих страстей всегда умеряет жестокость непреклонного сердца, в котором не без удивления встречаешь глубокую любовь к справедливости, смешанную с величайшей неправдой. Однако нельзя допустить, что среди страшного хаоса, этого основного характера Средних веков, принятая Григорием система казалась лучшей формой управления; но он принял единообразие за порядок, неподвижность - за равновесие, дисциплину - за гармонию и всеобщее угнетение - за мир. Нет нужды следить слишком далеко за политическим и общественным состоянием, которое было бы результатом успеха его деятельности. Магометанство, которое тогда было в апогее своего могущества, представляет в своем развитии все ступени, по которым проходят унитарные общества: сначала непреодолимое движение, потом быстрый упадок сил и, наконец, долгая дремота в рабстве.

Странное самообольщение! Ту самую человеческую природу, которую Гильдебранд не считал ни достойной, ни способной пользоваться властью, в пределах существовавшей в то время феодальной организации, он считал в то же время способной для того, чтобы в своем лице возложить на нее, и притом на личность одного человека, светскую и духовную власть над всей землей. Он воображал, что посвящение в Папы будет предохранительным средством, достаточным для того, чтобы гарантировать собой такого смертного, имеющего возможность делать ошибки и погрешности, в которых он укорял королей, как будто история его предшественников не опровергала подобных фантазий.

Умирая, он увидел свое дело полуразрушенным и мог сомневаться, чтобы папство восстало когда-нибудь от ужасных ударов, нанесенных ему его врагами; но он ни на минуту не усомнился в святости своего дела. При своей кончине остался таким же, каким он был в продолжение всей своей жизни: строгим, неукротимым, решительным. Побежденный, оставленный, преследуемый из города в город, увлекаемый, скорее, как пленник, чем союзник, толпой полуварварской орды, состоявшей из норманнов и сарацин, он смотрел на свое падение с гордостью великой души, пораженной незаслуженным несчастием,- обыкновенной наградой справедливого. «Я любил правду,- говорил он, умирая,- ненавидел неправду, и потому умираю в изгнании».

Hist. polit. des papes. 1860, с. 103-134.