Учение Платона

, древнегреческие утопические романы, легенда о золотом веке, переданная в произведениях римских поэтов, философские произведения Сенеки — все это послужило ценным материалом для мыслителей нового времени, когда социально-экономическое развитие Западной Европы поставило вновь проблемы несовершенства социального строя.

Возникновение христианства относится к тому же периоду в развитии Римской империи, что и философия Сенеки, но христианство связано своим происхождением с иными общественными группами и со своеобразной частью империи. Христианство рождается в среде еврейского народа, хотя и получает вскоре всеобщее распространение. Так как территориальным центром, из которого еврейский народ рассеивался по империи, была Палестина, то к рассмотрению социально-экономических условий существования еврейского народа в Палестине нам и надлежит прежде всего обратиться.

Уже в самой глубокой древности Палестина является узлом путей, связывающих восточное побережье Средиземного моря, страны Малой Азии, Ассирию, Вавилон, Аравию, Египет. Это узловое положение Палестины создало здесь особо благоприятную обстановку для раннего развития денежно-хозяйственных отношений и торгового капитала. Приблизительно к той же поре, от какой первые известия об общественных противоречиях и общественной неправде доходят до нас из Греции, относятся и первые источники, говорящие о росте неравенства и о вопиюще бедственном положении низших классов в Иудее и Израиле. Наиболее яркую характеристику общественных отношений в среде еврейского народа в VIII в. до н. э. мы находим у двух выдаю-

Печатается по тексту второй главы кн.: В.П.Волгин. История социалистических идей, ч.1. М.—Л., 1928, стр.64—83. Не переиздавалась.

щихся еврейских проповедников, так называемых пророков — Исайи и Амоса. Их произведения пропитаны гневным протестом против общественного неравенства, против зла богатства, против бедности, протестом, который по интенсивности выраженного в нем чувства, по своему пафосу имеет мало себе равных во всей мировой литературе.

Пророки рисуют нам общество, в котором скопились громадные состояния. Старые патриархальные отношения первобытных времен ликвидированы окончательно и бесповоротно. «Исполнилась земля серебра и золота, и конца нет ее сокровищам». Но это накопление богатства ни в коей мере не связано с ростом благосостояния низов, оно не обеспечивает даже удовлетворения насущных потребностей широких масс населения. Богатства скопляются на одном полюсе, на другом полюсе им соответствует нищета, и Исайя, поднимая голос от имени этой нищеты, говорит: «Горе вам, приобретающим дом к дому, присоединяющим поле к полю, пока не останется ни одного свободного места, чтобы вы могли одни только жить на земле.

Не менее резко нападает на богатство пророк Амос: «Выслушайте слово сие, телицы жирные, что на горе Самарийской, вы, притесняющие бедных, отталкивающие жаждущих, говорящих своему господину: дай нам пить... Выслушайте вы, поглощающие бедных и губящие голодных; вы, которые говорите: будем покупать неимущих за деньги и бедных за пару обуви. Клянется Ягве славой Иакова: воистину не забуду я дел их!».

Помимо пафоса, в приведенных отрывках имеется и ряд конкретных черт, которые указывают нам, в чем видели современники наиболее вопиющее зло, наиболее пагубный результат развития торгово-денежных отношений. Коротко говоря, это — обезземеление крестьян (богачи, присоединяющие дом к дому и поле к полю) и закабаление бедноты («будем покупать неимущих за деньги и бедных за пару обуви»). Ненависть пророков к крупному землевладению и к ростовщичеству бесспорна. Но если мы от этих патетических угроз (между прочим, нужно заметить, они угрожают не восстанием бедноты, а гневом господним) перейдем к вопросу о том, что же, собственно, предлагают пророки, как они мыслят себе выход из существующего общественного зла, то мы увидим, что их программа в существенных чертах та же, что и программа социальных движений в древней Греции: освобождение от кабалы, наделение бедняков землею — вот все, что можно в сущности извлечь из богатой фразеологии пророков в качестве положительных предложений. Будущее, о котором они мечтают, — рай мелкой собственности. Вот две наиболее характерные формулы: «все будут иметь собственный дом»; «каждый будет сидеть в собственном винограднике». Таким образом, как и следовало ожидать, элементов социалистических построений у пророков мы не находим.

В VII в., помимо враждебных богатству произведений пророков, следует отметить также попытку социальной реформы в том же направлении. Существенного, сколько-нибудь длительного изменения в положение, однако, она не внесла. И после реформы мы находим в еврейской литературе ряд произведений, характеризующих взаимоотношения богачей и бедняков почти буквально теми же словами, что и произведения более ранних пророков — Исайи и Амоса. «Какой мир может быть у гиены с собакой, и какой мир может быть у богатого с бедным? Как ослы в степях — добыча львов, так и бедные для богатых». Таким образом, основные общественные противоречия отнюдь не смягчались с дальнейшим развитием общества. Наоборот, все условия жизни еврейского народа складывались так, что эти противоречия должны были все более обостряться и принимать форму, которая была особенно чувствительна для бедноты.

В силу особого положения Палестины она с раннего времени оказалась не только узлом торговых путей, но и яблоком раздора между соседними могущественными монархиями. Переходя из рук; в руки, подпадая под власть то одного, то другого крупного царства, Палестина все более и более опустошалась, естественные ее богатства растрачивались в этой постоянной борьбе. Верхи общества, представители крупного землевладения и торгового капитала, особенно последние, так или иначе приспособлялись ко всякой новой политической власти, ко всякому новому виду политических отношений, завязывая новые торговые связи, в которых завоеватели были не менее заинтересованы, чем покоренные. Всей своей тяжестью эти политические катаклизмы, конечно, падали на бедноту, которой каждое завоевание приносило разорение, для которой подъем после этого завоевания до прежнего уровня был невозможен.

Еврейский народ, потеряв свою самостоятельность, оказался под властью Вавилона, затем Македонской державы и ее наследников, наконец Рима. И на всем протяжении этого длительного периода, вплоть до поры еврейских восстаний против Рима, еврейская литература дает ряд свидетельств о настроениях, враждебных богатству. В конце этого периода, в противоположность тому, что мы видели у пророков, критика богатства начинает кое-где связываться с идеями потребительского коммунизма...

Среди тех течений, которые имели распространение в низах еврейского народа в I в. до н.э. и в I в. н.э., одно представляет для нас исключительный интерес. Это — движение так называемых ессеев.

Об ессеях мы имеем сведения из двух источников: о них упоминает историк Иосиф Флавий и философ I в. Филон. И тот и другой дают приблизительно одинаковое изображение ессейской общины.

Вот что говорит об ессеях Филон: «Они живут все вместе, организованные в корпорации, братства, и все заняты были работами для общины. Никто из них не имеет собственного имущества, ни дома, ни раба, ни земли, ни стада, ничего вообще, что приносит богатство. Но, соединяя вместе все свое имущество без различия, они все пользуются им сообща. Деньги, которые они приобретают различными работами, они отдают выборному старшине. Этот принимает их и покупает на них все, что нужно, и выдает им обильную пищу и все, что необходимо для жизни». В другом месте тот же Филон говорит: «Не только пища, но и одежда была у них общая. Для зимы она состояла из грубого плаща, для лета выдавались грубые накидки, и каждый мог ими пользоваться, когда хотел. Что принадлежало одному, то принадлежало всем, а что имели все, имел и каждый».

Отрывки из Филона говорят только о потребительской коммуне. У Филона очень подробно рассказано, как ессеи потребляли, как они получали пищу, одежду, жилища и т.д. Все это им давала непосредственно община, ничего своего никто из них иметь не мог. Но некоторые исследователи идут дальше и утверждают, что у ессеев была первая известная нам сознательно организованная коммуна не потребительского, а производственного характера. Это мнение основывается на цитате из Иосифа Флавия: «После утренней молитвы старшина отпускает каждого на работу, которой он обучился, и после того как они прилежно исполняли ее до пятого часа, они облекаются в льняные одежды и омывают свое тело водой. После трапезы они снимают эти одежды, как священные, и снова принимаются за работу до вечера». В этом отрывке можно видеть изображение общественной организации труда, но такое его понимание основывается на неправильном толковании слова «отпускает», которое относится к старшине. Это слово вовсе не значит, что старшина назначает каждому рабочему такую-то работу в пределах общей мастерской. Наоборот, им подчеркивается уход на работу члена коммуны из ее пределов, что вполне согласуется с представлением о потребительском коммунизме.

В самом деле, как проходит жизнь в потребительских общинах? Члены общины живут вместе, но каждый из них ежедневно отправляется на ту или иную работу: или идет, если он ремесленник, в какую-нибудь ремесленную мастерскую, или ищет себе заработка на стройке, или каким-нибудь иным образом старается заработать деньги. Затем они все возвращаются и приносят в общую кассу результат своего дневного труда — всю дневную выручку. Такова обычная картина потребительской коммуны, и цитата из Иосифа Флавия ни о чем больше не говорит. Таким образом, нет достаточных оснований для утверждения о производственном коммунизме в ессейских общинах.

Производственный коммунизм возникает в совершенно определенной обстановке, в определенной социальной среде. Для возникновения идеи производственной коммуны необходимо наличие в экономической действительности предприятий, объединяющих более или менее значительные группы рабочих, необходимо наличие в настроениях рабочих хотя бы смутных зачатков пролетарского самосознания. Положение той социальной среды, в которой возникло ессейское движение, было совсем не таково. Члены ессейских общин, как общее правило, жили в городах. В основе община составлялась из массы ремесленной бедноты и, может быть, «пролетаризованного» крестьянства. Многие в прошлом имели свою мастерскую. Разоренные, они вынуждены были жить случайным заработком.

Совершенно естественно, что сама непрочность положения заставляла этих людей сплачиваться для совместного потребления. Только таким способом могли они рассчитывать продержаться некоторое время на поверхности и не опуститься совершенно в среду нищих и бродяг. Для этой цели потребительский коммунизм и служил объективно. Субъективным же его обоснованием была известная религиозная идеология. В этой же объективной сущности потребительской коммуны заключена и причина ее нестойкости. Как только тот или иной ее член становится на ноги вследствие благоприятно сложившихся условий, у него появляется желание стать самостоятельным, индивидуальным производителем. С уходом более сильных членов в общине остается лишь самая крайняя беднота, для которой сложившиеся отношения теряют свой смысл, поскольку община обескровливается в финансовом отношении.

Ессейские общины должны привлечь внимание историка, как первые попытки сознательного построения потребительско-коммунистических ячеек. Они являются прототипом всех последующих потребительско-коммунистических общин, какие мы знаем, как по своей структуре, так и по идеологии. Для ессеев, как и для всех прочих течений того же порядка, характерно отрицательное отношение к миру. Но это отношение не было революционным, не было активным. Ессеи представляли себе, что они только и являются очищенными от мирской скверны. Как чистые, они от мира уходят, создавая ячейки, по возможности не связанные с остальным миром. Идея революционного преобразования мира силами чистых им совершенно чужда. Насилие они принципиально отвергают во всех его формах. Положение тех общественных групп, из которых вербовались ессеи, создавало у них настроение пессимистически-религиозное, а отнюдь не оптимистически-революционное. Ход истории безжалостно крошил их, не давая им даже возможности накопить достаточно сил для сопротивления.

II

Таким образом, к моменту возникновения христианства на еврейской почве существовала уже традиция потребительского коммунизма. Нужно отметить, что сфера влияния этой традиции выходила за узкие пределы Палестины. Еврейский торговый капитал, а вместе с ним пролетарские и полупролетарские слои еврейского народа отнюдь не были ко времени возникновения христианства сосредоточены в том центре, о котором мы все время говорили, — в самой Иудее. Наоборот, в силу раннего развития торгово-денежных отношений в Палестине, с одной стороны, и с другой стороны, вследствие постоянных переворотов, которые связывают Палестину то с одним, то с другим крупным государством древнего мира, в I в. до н.э. мы видим представителей еврейского торгового капитала и в Александрии, и в Вавилоне, и в Италии; и везде вслед за торговым капиталом появляются и ремесленник, и наемный работник.

Эту черту важно отметить, потому что она в значительной мере способствовала быстрому распространению по всем областям Римской империи христианства. Те настроения и идеи, которые характерны для Иудеи, распространяются и среди еврейского населения, разбросанного по другим частям Римской державы. Так, мы находим группы, аналогичные ессеям, в Египте в виде еврейской секты терапевтов. Подобно ессеям, терапевты образовали общины потребительско-коммунистического характера; подобно ессеям, они отвергали окружающий мир с его злом; подобно ессеям, они мечтали не о революционном пре' образовании мира, а только о сохранении своей моральной чистоты и о том, что их общины послужат примером для всех чистых, остающихся еще до сих пор в недрах мирского зла.

Такова была идеологическая обстановка, в которой возникло первоначальное христианство. Само собой разумеется, что в нашу задачу не может входить изучение во всей совокупности проблемы происхождения христианства, его организации и его догматов. Нам важно выяснить только те элементы ранней христианской мысли, которые оказали влияние на развитие социалистических и коммунистических идей.

Не подлежит никакому сомнению, что первоначальное христианство захватило в сферу своего влияния те общественные слои, из которых вербовали своих сторонников все потребительско-коммунистические секты дохристианского времени, как ессеи, так и терапевты. Общественные низы если не составляли основные кадры христианских общин при их возникновении, то во всяком случае были в них весьма заметной величиной. По преимуществу это были городские низы, а не деревенские. В доказательство того, что первоначальные христианские общины формировались в значительной степени из бедноты, можно подобрать бесконечное множество цитат. Ограничимся одной цитатой из апостола Павла. Она особенно показательна потому, что, как известно, сам апостол Павел не происходил из общественных низов и к социальным тенденциям этих низов относился весьма недоброжелательно. Тем не менее апостол Павел в послании к коринфянам так характеризует состав христианской общины: «Посмотрите, братья, кто вы, призванные: не много среди вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных. Но бог избрал безумное мира, чтобы посрамить мудрое, и немощное мира, чтобы посрамить сильное».

Эта особенность состава первоначальных христианских общин, конечно, не могла не наложить отпечатка и на их социальную идеологию. В основных христианских книгах — в так называемых Евангелиях и в «Деяниях апостолов» — вы найдете целый ряд выпадов против богатства, вы найдете резкую критику богатства и идеализацию бедности. И Евангелия, и «Деяния» возникли довольно поздно, когда и состав, и настроения общин начали уже изменяться. Тем не менее составители этих книг не смогли вытравить из христианской традиции всех черт первоначальной христианской идеологии. Тенденции социальной критики в раннем христианстве особенно ясно выражены у одного из евангелистов — Луки.

У Луки мы находим знаменитую притчу о богатом и Лазаре, притчу, в которой богатый только за свое богатство попадает после смерти в ад. Ничего не говорится ни о каких его особенных прегрешениях, он попадает в ад именно потому, что ему хорошо жилось на земле, а Лазарь, о добродетелях которого тоже ничего не сказано, только за то, что он был беден, оказывается возлежащим в лоне Авраамовом. У Луки же имеется яркая формулировка отношения к богатым в проповеди христианства: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ухо, чем богатому войти в царствие небесное». Наконец, Лука дает интересный вариант так называемой нагорной проповеди. «Блаженны нищие,— говорит Иисус в этом изложении, — ибо ваше есть царствие божие. Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь. Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь. Горе вам, богатые, ибо вы получили уже свое утешение. Горе вам, насыщенные ныне, ибо

взалчете Горе вам, смеющиеся много, ибо восплачете и возрыдаете». Мы видим здесь прямое обещание воздаяния тем, кто страдает в этом мире от бедности, и кары тем, кто пользуется в этом мире богатством. Настроение, выраженное в приведенных цитатах, нельзя назвать коммунистическим, но в них выявлена, бесспорно, вражда к богатству, неизбежно рождающаяся в процессе развития торгового капитала в среде угнетенной бедноты, в них выявлено чувство, которое неизбежно возникает везде на определенном этапе общественного развития.

Но было бы странно, если бы христианское движение, вербующее своих сторонников главным образом из угнетенной бедноты, не усвоило тех элементов потребительскокоммунистической мысли, которые уже были налицо к этому времени и в Палестине, и в поселениях «иудеев рассеяния». И действительно, в так называемых «Деяниях апостолов» изображена первоначальная христианская община как община, в которой господствует потребительский коммунизм. Это изображение вызывает много споров. Невозможно с полной убедительностью доказать, что ему соответствовала некоторая реальность. Вероятнее всего, рассказ о первоначальной общине — лишь своего рода нравоучительный роман. Но для выяснения путей развития социалистических идей в конце концов не так существенно, практиковался в действительности потребительский коммунизм в ранних общинах или он — выдумка христианских литераторов. Если даже потребительских коммун у ранних христиан не существовало, если это только идеализация позднейших христианских писателей, все же она свидетельствует о том, что идеи потребительского коммунизма отвечали каким-то потребностям членов христианских общин, что жизнь в условиях потребительского коммунизма представлялась им идеалом общежития. Таким образом, и в том и в другом случае для нас одинаково важны те сведения, которые нам передаются в «Деяниях апостолов». Вот наиболее существенные для нас отрывки.

«И они постоянно пребывали в учении апостолов, в общении и в преломлении хлеба, в молитвах. Все же верующие были вместе и имели все общее. И продавали имение и всякую собственность. И разделяли всем по нужде каждого... У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа: и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее... Не было между ними никого нуждающегося, ибо все, кто владел землями и домами, продавали их, приносили цену проданного и полагали к ногам апостолов: и каждому давалось, кто в чем имел нужду».

Относительно этих цитат не может быть тех сомнений, которые имеются относительно источников по ессейскому движению. Совершенно ясно, что ни о какой организации производства в общинах автор «Деяний» не говорит. Эти общины представляли собой исключительно потребительские коммуны. Всякий вступающий в общину и имеющий какое-нибудь имущество сверх того, что ему необходимо для повседневного труда (землю и дом), продавал его и вносил деньги в общую кассу. Таким образом, никакой попытки использовать имущество как материал для общего труда мы здесь не видим. Затем, очевидно, каждый член общины продолжал добывать средства на пропитание повседневным трудом и опять-таки вносил их в общую кассу, откуда и снабжался всем необходимым как за счет своего труда, так и за счет взносов более богатых членов.

Изображение первоначальных христианских общин как общин коммунистических проходит через всю коммунистическую литературу средних веков и нового времени, вплоть до эпохи промышленного капитала, до возникновения научного коммунизма. Ссылка на первых христиан являлась аргументом в защиту коммунистического идеала, их община — образцом для осуществления коммунизма. В этом смысле историческое влияние рассказа «Деяний» было огромно. Но в той гамме настроений и идей, какие связаны с ранним христианством, Для истории социализма имеет значение не только коммунизм апостольских общин. Раннее христианство дало последующей социалистической мысли еще одну идею, своеобразно окрасившую на долгие столетия мечту о лучшем общественном строе.

Это — идея так называемого тысячелетнего царства божьего. Уже еврейской общественной мысли, с которой так тесно связана христианская идеология, было свойственно представление о том, что бог некогда пошлет спасителя, который избавит еврейский народ от всех страданий, его постигших, при помощи которого еврейский народ займет первенствующее место среди народов земли. В еврейской литературе образ спасителя и его царства носил в силу условий существования еврейского народа национальный характер. Христианство нашло очень быстрое распространение среди других национальностей, входивших в состав Римской империи. Таким образом, христианство приобрело интернациональный характер. Идея мессии-спасителя тоже претерпела соответственное видоизменение: приобрела интернациональное значение. С другой стороны, христианство учило, что спаситель уже пришел, что он и основал христианскую церковь. Между тем зло мира не исчезло. Так возникло учение о двух пришествиях — бывшем и грядущем. Торжества правды начали ждать от второго пришествия.

Особенно ярко идея второго пришествия и спасения человечества через него выражена в так называемом «Откровении» Иоанна Богослова. Эта книга по существу своему направлена главным образом против Римской империи. Римская империя — вот то, в чем воплотилось все зло мира. И эта Римская империя, которая в «Откровении» именуется, по старой еврейской традиции, Вавилоном, должна быть богом уничтожена. Чрезвычайно интересно отметить пассивность представлений Иоанна о гибели зла и торжестве правды. Автор «Откровения» не мыслит, что Римская империя будет уничтожена силами самих угнетенных народов. Очевидно, это не укладывалось в его представлении. Угнетенные чувствовали себя для этого слишком бессильными, а Римская империя казалась слишком мощной; второе пришествие спасителя, который прежде всего уничтожает Римскую державу, разрешает это противоречие и дает удовлетворение бессильному возмущению.

Очень характерно также для социального тона «Откровения», кто, по мнению автора, будет плакать при уничтожении Римской империи: плакать будут не только цари земные, которые получали от нее всякие блага, но и все купцы земные, которые торговали при ее помощи. Купцы будут плакать, что не с кем больше им торговать. Мы слышим здесь ноту социального протеста против торгового капитала, господство которого было теснейшим образом связано и с возникновением Римской державы, и со всей ее политикой.

После уничтожения Вавилона «Откровение» изображает тысячелетнее царство Христа, который правит при помощи воскресших праведников, собравшихся вокруг него и превращенных в судей над всеми людьми. Одновременно с воцарением Христа Сатана, как отец зла и покровитель Вавилона, ввергается в ад. Затем, по прошествии тысячи лет, он из ада возвращается, и возникает война, которая кончается последним поражением Сатаны. После этого водворяется новое небо и новая земля. С неба нисходит новый Иерусалим, бог непосредственно правит людьми, и в царстве его нет уже никаких страданий, ни болезней, ни нищеты.

Эта поэтическая картина весьма фантастического свойства довольно бедна социальными характеристиками. Тем не менее для средневековых коммунистов «Откровение» дало форму, которую они наполнили социально-революционным содержанием. Вавилон получил значение господствующего социального строя, тысячелетнее царство ассоциировалось с представлениями о тех порядках, какие господствовали в первоначальных христианских общинах. У некоторых более активных групп изменилось и самое представление о характере мирового переворота в смысле перенесения центра тяжести в сторону революционного действия. В истории социализма нельзя поэтому пройти мимо этой своеобразной религиозной концепции.

В дальнейшем развитии влияние христианства очень быстро вышло за пределы первоначального социального круга его адептов. В силу ряда условий христианские общины втягивали в свой состав все новые и новые кадры выходцев из средних классов римского общества. Социальный характер общин изменялся. Проникновение в общины таких элементов и рост их влияния, конечно, должны были отразиться и на социальной идеологии христианства. Во- первых, представители средних классов приносили с собой греческую образованность, греческие и римские философские и политические теории, которые просачивались в христианское учение. Во-вторых, они приносили с собой общественное настроение, весьма далекое не только от коммунизма, но даже от той принципиальной вражды к богатству, какая характерна для Евангелия Луки. Коммунистические элементы в христианской традиции все более и более оттесняются в связи с этим на задний план. Однако, нет-нет, в том или другом произведении христианской литературы мы вдруг встречаем указания на коммунизм как на идеальный общественный строй. Во II в. так называемое письмо Варнавы требует от верующего: «Ты должен во всем проявлять общность по отношению к своим ближним и не говорить о собственности». В III в. Юстин пишет: «Мы приносим все, что имеем, общине и уделяем каждому, в чем он нуждается». Здесь, очевидно, уже некоторая идеализация условий жизни общины III в. по образцу, данному в «Деяниях», — идеализация, явно не соответствующая действительности.

III

III