Известно, что толкование Платона — дело чрезвычайной трудно­сти

; в античности — это общее место (Диоген Лаэртский писал, что Платон подбирал выражения так, чтобы «его учение не было легкоу- яснимым»; Дионисий Галикарнасский отмечал: «... Когда Платон стре­мится выражаться красиво, что нередко с ним случается, ...

Пытаясь вычитать что-нибудь определенное о материи и зле в диало­гах Платона, мы столкнемся прежде всего с трудностями терминологичес­кого характера: каксоотносятся, например, «Кормилица», «Восприемница и Мать всего сущего», она же «Хора-пространство» из «Тимея» с «бес­предельным» «Филеба», «иным» «Парменида», «Тимея», «Софиста», «природой», противостоящей душе и разуму, из «Законов» или «Горгия», «древней природой», изначально злой и беспорядочной, которая тож­дественна «телесности» (то о-ырьатоеіВед) из «Политика», и так далее. C одной стороны, все эти понятия — одно и то же, поскольку все они вы­ступают в качестве антитезы первопринципу, называется ли он в дан­ном диалоге Благом, Умом, Идеей, Богом, Душой, Законом или каким- нибудь другим именем. C другой стороны, отождествление любых двух наименований поведет к противоречию между высказываниями Пла­тона о каждом из них в разных диалогах.

Ha демонстрации одного из таких противоречий строится аргумента­ция Плутарха против отождествления материи и зла у Платона: «беспре­дельное» в «Филебе» и «телесное» в «Политике» Платон прямо характеризует как злое начало; значит, утверждать, что Платон считал материю злом — все равно что поставить знак равенства между «третьим видом» «Тимея», с одной стороны, и «беспредельным» и «телесным», с другой. Дух пла­тоновского учения как бы поддерживает такое уравнение, а буква, т. e. тексты, сопротивляется ему. B самом деле, Платон говорит о том, что из сочетания предела и беспредельного возникает определенное, т. e. в пер­вую очередь числа и формы («Филеб»); из смешения тождественного и иного — душа («Тимей»); из материи и идеи, или формы — телесное начало («Тимей»). Следовательно, ясно, что материя не равна ни бес­предельному, ни иному, поскольку к возникновению чисел и души она отношения не имеет; не равна она также и «телесному», так как после­днее возникает только после ее соединения с идеей.

Далее, между материей, как она описана в «Тимее», т. e. абсолютно бескачественным началом, и всеми остальными «отрицательными», если можно так выразиться, началами Платона можно провести другую, уже не терминологическую, а принципиальную разницу. Bce остальные «от­рицательные» принципы входят в пары противоположностей и само наи­менование свое получіают чаще всего в виде отрицания «положительного» начала: «предел» — «беспредельное», «тождественное» (т. e. самому себе) — «иное», «сущее» — «не сущее», «бестелесное» — «телесное» и т.д. Материя же, нечто абсолютно бескачественное, безразличное и неопре­деленное по определению, не может быть ничему противоположна.

Получается, что мир у Платона есть результат взаимодействия двух противоположных друг другу начал (или нескольких пар таких прин­ципиальных противоположностей) в материи. Нигде не ссылаясь пря­мо на Аристотеля, Плутарх, таким образом, принимает как само собой разумеющееся две его посылки: первая — что противоположности не могут взаимодействовать непосредственно — ибо в этом случае они про­сто уничтожат друг друга — но только в каком-то подлежащем, преди­катами которого они являются; вторая — что подлежащее (сущность, субстрат, материя) не может быть предикатом чего бы то ни было и, сле­довательно, противоположностью чему бы TO ни было. Однако в то время как Аристотель рассматривал свое учение о подлежащем и противопо­ложностях как главное возражение против учения Платона и платони­ков, Плутарх приписывает его самому Платону. Основания для этого, как мы пытались показать выше, есть у обоих: противопоставление пре­дела — беспредельного, единого — многого, тождественного — иного, идеального — чувственного — тот самый дуализм, против которого Ари­стотель вооружился учением о подлежащем и противоположностях как предикатах его. И в то же время учение о материи — Кормилице и Вос­приемнице в «Тимее» — первая в греческой мысли конструкция того самого учения о подлежащем, принимающем противоположности, ко­торым впоследствии вооружился против «платонизма» Аристотель. По­лучается, что у Платона странным образом переплетаются платонизм с антиплатонизмом, если условно называть «платонизмом» то, что крити­ковал под таким названием Аристотель. B рамках этого, опровергаемого Аристотелем, условного платонизма, в отличие от корпуса собственных диалогов Платона, есть хотя бы последовательное решение вопроса о материи; найдя его, можно будет решать, в какой степени сам Платон был «платоником».

Заметим предварительно, что, выступая, также как и Плутарх, про­тив отождествления материи со злом (в природе вещей), Аристотель не только признает наличие такого отождествления у Платона, нодаже счи­тает его и его последователей самыми крайними и злостными защитни­ками этого ложного мнения.

Аристотель неоднократно упрекает всех своих предшественников в том, что они провозглашают началами мира противоположности, кото­рые будто бы могут воздействовать друг на друга: «У всех мыслителей все вещи выводятся из противоположностей. Однако неправильно и то, что это «все вещи», и то, что они получаются «из противоположностей»; а в тех случаях, где имеются противоположности, не говорится, как будут из.них получаться вещи — ведь противоположности не могут испыты­вать воздействия друг друга». «Для нас этот вопрос получает убедитель­ное решение, — гордится Аристотель одним из самых важных своих метафизических открытий, — благодаря тому, что есть нечто третье...» («Метафизика», 1075 а сл.). Bce противоположные определения всегда восходят к некоему субстрату, и ни одно из них не может существовать отдельно. «Таким образом, из числа противоположностей ничто не явля­ется в полном смысле слова началом всех вещей, но это место принадле­жит другому» (1087 а сл.), тому, что в принципе не может быть ничему противоположно, т. e. сущности, или подлежащему^[91].

Итак, противоположности не могут быть первоначалами в силудвух важнейших причин: во-первых, они не могут взаимодействовать друг с другом непосредственно, и поэтому из них ничего не может произойти; одна из них всегда исключаетдругую; взаимодействие их возможно толь­ко в каком-нибудь субстрате, в котором появляется одна из них по мере исчезновения другой, и субстрат, сам по себе бескачественный, являет, благодаря воздействию на него противоположностей, бесконечное раз­нообразие качеств или предметов. Во-вторых, без субстрата противопо­ложности, по Аристотелю, вовсе не могут существовать, он — прежде их, и потому первоначалом в собственном смысле слова может бытьтоль- ко он («Метафизика», 1087 а).

Платоники же, — возмущается Аристотель таким явным наруше­нием здравой логики, — не останавливаются даже на неверной пифаго­рейской мысли о противоположностях как началах всего сущего, мысли, игнорирующей наличие бескачественного подлежащего и потому не вы­держивающей критики. Платондодумалсядотакого подлежащего, но — что уже вовсе абсурдно — само это бескачественное подлежащее — ма­терию — платоники объявляют одной из двух изначальных противопо­ложностей: «... Между тем некоторые объявляют материей одну из двух противоположностей — в пример можно привести тех, кто противопола­гает неравное равному и многое единому. Ho ... материя, которая (каж­дый раз) одна, не может быть противоположна чему-либо... Кроме того, — замечаетАристотель, — в этом случае все, помимо единого, будет прича­стно дурному: ибо само зло есть один из двух элементов» (1075 a-b).

Итак, учение Платона о началах в изображении Аристотеля — это предельный дуализм: первоначалами мира являются два абсолютно про­тивоположных принципа: первый — единое-предел-благо, второй — двоица-беспредельность-материя; из взаимодействия единого и двои­цы возникает многое; из них же, как предела и беспредельного — про­странственное, из идеи и материи — телесное и т. д. Поскольку первый принцип есть также Благо, то второй — это Зло, и все, возникшее в ре­зультате их соединения, представляет собой смешение блага со злом, т. e. в конечном счете все, кроме самого благого первопринципа, при­частие злу.

Рассмотренная нами выше точка зрения Плутарха несколько иная. Во-первых, он, разделяя в вопросе о противоположностях мнение Арис­тотеля, признает необходимость бескачественного субстрата, в котором только и может происходить взаимодействие противоположных прин­ципов; но это мнение он приписывает Платону, защищая его таким об­разом от обвинения в «платонизме». Во-вторых, допуская некоторую непоследовательность и изменяя Аристотелю, он сами противополож­ности мыслит в качестве субъектов, а не предикатов; аристотелевское возражение против платоников основывается на том, что противопо­ложные определения не могут быть самостоятельными сущностями, субъектами, и наоборот, субъект, подлежащее, не может быть чему-либо противопоставлен. Плутарх использует этот аргумент первым, а допол­няет его тем, что находит у Платона другой субъект, самостоятельного носителя зла — мировую душу (погрешая тем самым против философ­ской честности и последовательности). Таким образом, по Плутарху, Платон признавал три первопринпипа: два противоположныхдругдру- гу, и в то же время являющихся самостоятельными субъектами, — Бога (Ум, Благо), Душу (безумную, злую, беспредельную, Хаос) и третий, рав­ноудаленный от первых двух, — материю, Мать и Кормилицу всего су­щего. (Собственно, в схеме, построенной Плутархом, этот третий материальный принцип оказывается лишним; во всяком случае не пер­вым, а вторичным: Разум-Бог и хаотическое Безобразие-Душа и без него самостоятельно существуют, взаимодействуют и борются друг с другом; он выступаеттолько при возникновении телесного мира в качестве сво­его рода амортизирующей прокладки между ними — и потому, кстати, служит скорее благу, чем злу, за что и удостаивается имени вселенской Кормилицы и Матери).

Что же касается того крайне дуалистического «платонизма», кото­рый изображает и критикуетАристотель, то его наиболее последователь­но отстаивает в вопросе о противоположностях и, в частности, о зле и материи, Плотин^[92] в восьмой книге первой эннеады: «О том, что такое зло и откуда оно»^[93].

Позицию Плотина особенно удобно сопоставить с позицией Аристо­теля потому, что в отличие от Платона, пользующегося, как правило, со­всем отличным от аристотелевского методом рассуждения и доказательства, Плотин так же строг и точен в употреблении понятий, как Аристотель.